Нина Егоровна долго смотрела на пакет.
— Женщина, — сказала она.
Астахов поднял голову.
— Откуда вы знаете?
— Я не знаю, — сказала мать. — Я угадала. Ты сказал «человек» и посмотрел в сторону.
Она взяла пакет и повертела, не открывая.
— Миша, — сказала она. — Я тебе год назад сказала: не решай про них, пока не поймёшь, кто пишет письма.
— Помню.
— Я тогда думала, что это разное, — сказала Нина Егоровна. — Что есть они, с их учётом и мировой, и есть кто-то ещё, отдельно. — Она положила пакет. — А теперь ты мне приносишь медь.
— Медь можно взять где угодно.
— Медь нельзя взять где угодно, — сказала мать. — Медь такая, со сточенным краем, лежит под порогами в этом городе двести лет, и её кладут те, кто знает. Я в девяносто восьмом свою в кошельке носила восемь месяцев.
Она отодвинула пакет на середину стола.
— Значит, это не отдельно, — сказала она. — Значит, они как-то связаны, и я двадцать восемь лет боялась не того и год назад тоже сказала тебе не то.
Астахов молчал.
— Я, знаешь, что поняла? — сказала Нина Егоровна. — Что я тебе плохой советчик, потому что я боюсь. Я всю жизнь боюсь, и я умею только две вещи: отвернуться и переживать.
— Мам.
— Не перебивай. — Она взяла его за руку — коротко, и тут же отпустила. — Ты у меня один остался, и я тебе год назад велела рассказать первой, когда решишь. Я это отменяю.
— Почему?
— Потому что я поняла, зачем просила, — сказала мать. — Я не хотела знать. Я хотела успеть отговорить.
Она встала и отнесла чашки в раковину.
— Решай сам, — сказала она оттуда. — И не рассказывай мне заранее. Расскажешь, когда сделаешь.
Астахов убрал монеты в карман.
— Мам. Один вопрос.
— Ну?
— В девяносто восьмом, когда он приходил к деду. Вы говорили, что он был один.
Нина Егоровна закрыла воду.
— Он и был один, — сказала она. — В доме.
— А на улице?
Мать долго стояла спиной.
— Я в окно смотрела, — сказала она наконец. — Я тебе год назад рассказала: он шёл к автобусу и не проваливался в наст.
— И?
— И у калитки Симоненко стояла женщина, — сказала Нина Егоровна очень ровно. — Я про неё двадцать восемь лет не вспоминала, Миша. Ни разу. Вот сейчас ты спросил — и она появилась, как будто её мне включили.
Она повернулась.
— Я даже не могу тебе сказать, была она молодая или нет, — сказала мать. — Я помню, что она стояла и смотрела в другую сторону.
Двадцать восьмого марта, в субботу, Астахов приехал на Тополиную в шесть вечера.
У калитки стояла женщина.
Ей было лет тридцать пять, она была в городском пальто, не по слободской грязи, и она стояла так, как стоят люди, которые ждут давно и не решаются уйти.
— Вы Михаил Сергеевич? — спросила она.
— Я.
— Мне вас Пётр Никодимович назвал, — сказала она. — Сторож с рынка.
Астахов остановился в двух шагах.
— По какому вопросу?
Женщина открыла рот и не сразу нашла слова.
— У меня в доме кто-то живёт, — сказала она. — Я не сумасшедшая. Я работаю бухгалтером, у меня двое детей, я к врачу ходила осенью, у меня всё в порядке.
— Как вас зовут?
— Оксана. Оксана Дорош.
Астахов молчал ровно секунду дольше, чем следовало, — фамилия была не редкая, но он всё равно её отметил.