Я ел все.
Я перемалывал зубами сухие рыбьи головы, хрустел позвоночниками, глотал чешую и плавники. Да, это было мерзко. Да, острые кости царапали глотку. Но я заставлял себя жевать эту дрянь, представляя, что это не отбросы, а чистый протеин в капсулах. У меня, мягко говоря, не было в достаточном количестве ни аминокислот, ни витаминов, ни минералов. У меня была только эта сушеная плоть. Тело, лишенное привычной нагрузки и питания, начинало пожирать само себя. Оно сжигало мышцы с пугающей скоростью. Если я буду привередничать, через две недели от моих плеч, которые я с таким трудом качал железом и работой саблей, останутся только ключицы, обтянутые пергаментом.
И, конечно, я не забывал про вероятность цинги, куриной слепоты, плохо заживающей кожи, анемии… Авитаминоз — это медленная, упрямая смерть: он не валит с ног сразу, он методично разбирает тебя по частям — сначала слабость и головокружение, потом кровоточащие дёсны и ссадины, которые не затягиваются, потом ухудшение зрения в сумерках и ватные ноги, а дальше ты просто перестаёшь быть собой, превращаясь в живой мешок с костями, который ещё дышит, но уже не живёт.
Поэтому, я жадно проглатывал очередной кусок, чувствуя, как соль дерет горло; и размышлял…
Глава 16
Я размышлял о причудах судьбы.
Карьера… Забавная штука.
В той жизни, что теперь казалась сном безумца, я был продавцом бытовой техники. Впаривал людям товары, навязывал кредиты и расширенную гарантию. Неплохо жил, сыто. Потом — бац! — и я в теле казака. Семён. Затем — десятник. Наказной сотник. Есаул. Человек, к которому прислушивался целый гарнизон. Я жал руку князю Голицыну, решал вопросы государственной важности. Я спал в шелковых простынях с одной из богатейших женщин Москвы, и она смотрела на меня с восхищением.
Социальный лифт, говорите? О да, он сработал. Только трос оборвался, и кабина со свистом улетела в подвал, пробила пол и застряла где-то в преисподней.
От столичного решалы до раба на галере, жрущего рыбьи головы.
«Жизнь непредсказуема», — в очередной раз подумал я, вытирая жирные пальцы о драные штаны. Горькая ирония была единственной приправой к моему ужину.
* * *
Когда солнце окончательно падало в воду, наступало время расплаты с организмом.
Напряжение уходило, оставляя место тупой, ноющей боли. Руки тряслись мелкой, противной дрожью — такой, что даже удержать совиное пёрышко было бы задачей для сапера. Спина отказывалась разгибаться до конца, застыв в привычном полусогнутом положении гребца. Казалось, позвонки срослись под этим углом навсегда.
Я смотрел на свои ладони при тусклом свете масляного фонаря, который вешали на мачту. Зрелище не для слабонервных.
Кожа давно сошла. Потом наросла и снова сошла. Теперь это была сплошная кровавая каша, месиво из лопнувших мозолей, сукровицы и грязи. Я оторвал от подола и без того короткой рубахи еще пару лоскутов. Зубами и одной рукой кое-как, морщась от боли, обмотал ладони. Ткань тут же пропиталась красным. За ночь присохнет, утром придется отдирать с мясом.
Ничего. Кожа — расходный материал. Главное — сухожилия целы.