А вот спина… След от тростины горел огнём. Любое движение отзывалось там резкой вспышкой, будто под кожу загнали раскалённый крючок и время от времени медленно тянули его, цепляя живое. Мышцы вокруг сводило, они сокращались сами по себе, словно пытались отдёрнуться от удара, который уже случился. Стоило чуть сильнее вдохнуть — и по хребту прокатывалась новая волна, тупая в глубине и острая по краям, как лезвие.
Соль и пот разъедали рану, въедались в неё, как в живое мясо, и жгли так, что хотелось содрать с себя кожу вместе с этой болью. Казалось, вся спина стала одним сплошным нервом — без защиты, без передышки, без права забыть.
По уровню боли и её непрерывности я ощущал себя, словно угодил в сети к Коллекционеру…
* * *
Я скрючился, насколько позволяли кандалы и теснота, подтянув колени к груди и обхватив их руками, чтобы хоть немного согреться.
Я сидел в собственной моче и дерьме соседа, вонял хуже дохлой собаки, моё тело превратилось в комок боли. Но я дышал. Я смотрел в темноту и понимал: я не сломался.
Вспомнил одного мужика из пленных на нашей галере. Крестьянин, здоровый, с редкой, местами выдранной бородой. Уже на третий день он не выдержал. Когда помощник аги проходил мимо, раздавая подзатыльники, у мужика просто «сорвало резьбу».
Он вскочил, насколько позволяли кандалы на ногах. Дико, по-звериному взревел. Рванул на груди рубаху и бросился вперед, на длину цепи, пытаясь вцепиться надсмотрщику в глотку. Глаза белые, пена на губах.
Это не был бунт. Это было самоубийство отчаяния.
Надсмотрщик даже не испугался. Он просто отшагнул назад, недосягаемый для короткой цепи. А потом к мужику подошел ага. Спокойно. Буднично.
Удар ятаганом был быстрым и точным. Голова почти отделилась от тела. Кровь хлестнула фонтаном, заливая скамью, соседей, пол. Тело сразу рухнуло обратно на банку, ещё дёргалось какое-то время, скребя ногтями по доскам, а потом затихло.
Его отцепили и выкинули за борт через пять минут. Кровь стекла в щели палубного настила, впиталась в темное, ненасытное дерево, став частью истории этого корабля.
Он выбрал быструю дорогу.
Я выбрал долгую. Как и большинство из нас.
Я погладил костяной амулет на груди.
— Будем жить, — прошептал я в темноту. — Назло вам всем, суки, будем жить.
* * *
В целом, ночь на галере — время странное. В котором есть лишь глухая, неподвижная тишина, повисшая после того, как замолк проклятый барабан. Солнце, душившее нас весь день парилкой, свалилось за горизонт, и корпус судна наконец перестал быть раскалённой сковородой.
Надсмотрщики, отработав смену, убрались наверх — к свежему воздуху и пилаву. Непосредственно в нашем зловонном чреве остались лишь двое караульных. Они подвесили к балке тусклый масляный фонарь, свет от которого едва добивал до середины прохода, и устроились на ящиках у кормовой переборки. К полуночи их бдительность обычно скисала, превращаясь в мерное сопение.
Были и другие караульные — спереди и сзади судна.
И вот тогда, в этом зыбком сумраке, ограниченном длиной цепи, начиналась другая жизнь. Подпольная. Настоящая.