— Молчи, бесстыдница! — Пелагея замахнулась на Таську, но та ловко увернулась. — Как у тебя еще совести хватает рот открывать⁈ А вы, молодой барин⁈ Да я же к вам с открытым сердцем, сиротинушку пожалела, как вы мне отплатили⁈
— Не смейте, матушка! — взвизгнула Таська. — Барин ни в чем не виноват!
— Дурища ты гулящая! — снова завыла Пелагея. — А когда в подоле принесешь, что делать будешь⁈ Да как я соседям в глаза-то смотреть буду теперь⁈
Красная до кончиков ушей Таська сжала кулаки и смотрела на мать исподлобья.
Та не унималась и продолжала на разные лады выть и причитать о судьбе ее загубленной, стыдобушке и горемычной судьбе матери-одиночки.
Я же все это время внимательно наблюдал за Сергеем Аполлоновичем. Тот изображал укоризну, но кивал на каждую фразу Пелагеи с одобрением.
Сцена эта явно была проговорена заранее и срежиссирована.
Интересное дело складывалось. Стало быть, когда Пелагея принялась подкладывать под меня Таську, это все же была не только ее инициатива. Господин Емельянов тоже приложил к этому руку. Причем сцену эту заранее продумали так, что было совершенно неважно, в каком виде застали нас Пелагея с Сергеем Аполлоновичем. Вопли про «стыд и позор» последовали бы в любом случае. Хотя мы с Таськой были полностью одеты, и никаких общественно-предосудительных действий не совершали.
Но для чего было это все?
Сергей Аполлонович решил, что в последнее время я стал отбиваться от рук и много своевольничать? Решил зайти с другой стороны, чтобы обрести еще один рычаг давления на опекаемого?
Значит в какой-то момент сцены должна была наступить развязка. И тогда Сергей Аполлонович озвучит условия.
«Ага, вот оно!» — понял я, когда Пелагея перестала на все лады костерить беспутную Таську. Она повернулась к Сергею Аполлоновичу и бухнулась перед ним на колени.
— Сергей Аполлонович, отец родной, не губи девчонку, — завыла она, явно переигрывая. — Ведь я же верой и правдой уж сколько лет… И мать моя вашему батюшке на кухне служила. Нешто оставите девку на произвол судьбы⁈
Сергей Аполлонович приосанился, прочистил горло и тихо проговорил, не глядя на меня:
— Нда, Аркадий Ильич, не ожидал я, что вы вот эдак отплатите за все добро, с которым к вам отнеслись, — он подпустил в голос досады и оскорбленной невинности. — А Пелагея, между прочим, всегда вас жалела. Говорила, мол, негоже сиротку в строгости воспитывать… Не досмотрел я, признаться, mea culpa*…
— Так делать-то что теперь? — все еще валяясь в ногах у Сергея Аполлоновича, спросила Пелагея.
— Будто вы не знаете, что в таких случаях делают, — хмуро отозвался Сергей Аполлонович. И в глазах снова сверкнуло злорадство. — Неспешным пирком, да за свадебку…
— Ох, Сергей Аполлонович, отец ты наш родненький… — запричитала Пелагея. — Да нешто Таська Аркашке ровня? У нее и приданого-то всего ничего…
— Ровня, не ровня, — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Раз головой своей не умеет думать о последствиях, придется ему скоренько взрослым становиться. Сказал бы, чтобы впредь неповадно было, да Таську твою обижать не хочется. Хоть и дура-девка, но не заслужила она…