— Я не требую ничего для себя, — сказал я. — Но вы собирались очень гнусно обойтись с девушкой, которая ни в чем перед вами не провинилась. И я считаю будет справедливым, если вы загладите свою вину перед ней чем-то более существенным, чем голословные извинения.
— Хорошо, Аркадий… Ильич, — по лицу Сергея Аполлоновича было видно, сколько моральных сил уходит у него на то, чтобы не броситься на меня прямо сейчас с кулаками. А еще в глазах притаились тревога и страх. И боялся он явно не меня. А кого-то другого. Может быть, того, кто дергает его за ниточки, оставаясь в тени?
— Я отдам Настасью в земскую школу, а ежели захочет, то курсы акушерок тоже оплачу, — с трудом, будто выдавливая из себя каждую букву, проговорил Сергей Аполлонович. — Девушка действительно… ни в чем… не виновата.
— Вот и славно, — сказал я. — Если у вас нет ко мне других вопросов, то я пойду. Спокойной ночи.
Я развернулся и направился в свою комнату. Уже из-за двери я услышал, как что-то со звоном и треском разбилось. Словно кто-то швырнул в стену фарфоровый кофейник.
Я подошел к двери своей комнаты и понял, что все еще злюсь. Теперь, после всей этой ситуации с Таськой, мне больше не хотелось просто полностью вернуть свои права и получить обратно наследство, образование и положение в обществе. Мне хотелось размазать этих мерзавцев. Распутать этот гадючий клубок зарвавшихся мошенников, уверовавших в то, что они в этом тихом провинциальном городке могут творить, что хотят, подличать, шулерствовать, плести свои интриги и потирать ручки.
Нет, теперь мне хотелось самолично проследить за тем, как они строем в кандалах отправятся на каторгу.
«Мне надо проветриться…» — подумал я и, не заходя в свою комнату, вышел в темный внутренний двор. Я присел на ступеньку, чувствуя, как разгоряченное от эмоций лицо обдувает промозглый мартовский ветер. Я даже не был уверен сейчас, что эта ярость, которую я испытал, была моей собственной, а не отголоском мыслей и чувств прежнего Аркашки. Впрочем, это было неважно.
В этом вопросе мы с ним думали одинаково.
Ночной Заволжск в этой части был тихим. Кабаков и трактиров на нашей улице не водилось, так что разухабистая песня взрезала ночную тишину с удвоенной пронзительностью.
— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… — не в лад орали два пьяных голоса. — Выплывают расписные острогру… ик… грудые… Ха-ха-ха-ха!
Раздался треск соседнего забора и новый взрыв пьяного хохота.
— Слыш, острогрудые… Вот умора! — этот голос мне был хорошо знаком. — Ба! А куда ты… ик… меня привел? Это же моя контора! Нееееет, браток, сюда я до завтрашнего полудня ни ногой…
— Пппппполудня? — спросил второй голос. Незнакомый. Но тоже мужской, говорил кто-то одних лет с Павлом. — А тебя хозяин… ик… не заругает, ежели ты в полдень заявишься?
— А хозяаааааин… Хозяин меня… заругает! — с трудом проговорил Павел. И забор снова затрещал, едва выдерживая вес нетрезвого тела. — Только меня в это время на работе не будет. Потому что я буду спааааать…
— Слышь, Пашка! А я тебя все спросить хотел, — заплетающимся языком спросил второй. — А ты чего на него вообще до сих пор горбатишься?