Джек кивнул. Эста чуть улыбнулась. Готлиб — тоже.
— Что-нибудь ещё? — спросила я.
Джек помолчал, потом сказал:
— Госпожа, последние дрова привезут через два дня. Я бы хотел, чтобы вы знали: если морозы ударят сильнее, чем мы ждём, — у нас есть запас. Мы готовы. Не волнуйтесь.
Я улыбнулась.
— Я не волнуюсь. Я знаю, что вы готовы.
И они вышли, оставив меня в одиночестве.
Глава 29
За несколько дней до первого снега, когда изморозь уже покрывала двор по утрам, а лужи затягивались льдом, к воротам замка подъехала телега. Я как раз шла из нового дома в главный корпус — проверяла, как устроились девушки, — и услышала скрип колёс и тихое ржание. Выглянула во двор и остановилась.
Телега была старая, рассохшаяся, с кривыми бортами, запряженная парой лошадей — тощих, облезлых, но ещё крепких на вид. На телеге сидели трое: женщина лет сорока, с усталым, обветренным лицом, в тёплом платке и поношенном тулупе, и две девочки — лет двенадцати и четырнадцати, похожие на неё, как две капли воды. Обе худые, бледные, с длинными косами, в старых шерстяных платьях, которые были им велики. Рядом с ними на телеге лежали инструменты — прялка, ткацкий станок, разобранный на части, мотки пряжи, веретёна, гребни. Всё, что нужно для того, чтобы прясть и ткать.
Женщина спустилась первой — медленно, держась за борт, — и поклонилась мне. Девочки остались сидеть, прижавшись друг к другу.
— Госпожа, — сказала женщина. Голос у неё был хриплый, но не робкий. — Меня зовут Хельга. Это мои дочери, Мара и Лина. Мы из дальней деревни, за тремя лесами. Муж умер прошлой зимой — простудился и не встал. Мужчин в семье нет. Родни нет. Идти не к кому. Мы слышали, что вы берёте людей. Что даёте работу и дом. Мы пришли.
Я посмотрела на неё — на эту женщину, которая прошла три леса с двумя детьми, чтобы найти место, где можно выжить. На девочек, которые смотрели на меня испуганно, но с надеждой. На инструменты, которые они привезли с собой, — не бросили, не продали, а привезли. Потому что это было их ремесло. Их жизнь.
— Что вы умеете? — спросила я.
— Всё, — сказала Хельга. — Прясть, ткать, вязать, вышивать. Я с шести лет за прялкой. Дочери — с восьми. Мы можем делать всё — от грубой мешковины до тонкого полотна. Если нужно — научим других.
Я кивнула. Прядильщицы и ткачихи нам были нужны. Швеи шили из готовых тканей, но своих тканей у нас не было — мы покупали. А если бы у нас были свои — это была бы и экономия, и качество, и независимость.
— Оставайтесь, — сказала я. — Работа есть. Дом есть. Но не в главном корпусе — там всё занято. Есть старый флигель — тот, где раньше жили швеи. Он пустой. Там есть комнаты, есть печь. Я велю протопить, принести кровати, бельё, всё, что нужно. Вы будете жить там. И работать.
Хельга заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, и она вытирала их рукавом. Девочки тоже заплакали — но не от горя, а от облегчения. Я видела, как они переглянулись и улыбнулись — робко, впервые за долгое время.
— А лошади? — спросила Хельга, когда немного пришла в себя. — И телега? Они наши. Муж оставил. Мы не хотим их продавать.