Если у них сливается, а у него нет — значит у него набирается.
Проверить это он не мог никак. Он попробовал и понял, что не может: изнутри он себя не видел, а снаружи спросить было не у кого.
Он оставил это.
Спросить он всё-таки попробовал. Дважды.
Первый раз — у Ланя, на выгоне.
— Слушай, — сказал он. — А вода утром гуще?
Лань посмотрел на него.
— Чего?
— Вода. В ключе. Утром гуще, чем вечером.
— Как это гуще.
— Не знаю. Гуще.
Лань подумал. Он был неглупый и старался понять; он даже посмотрел в сторону ключа, будто оттуда могло быть видно.
— Это ил, — сказал он наконец. — С утра баламутят.
— Нет. Она чистая.
— Ну значит показалось.
И это было всё. Лань не смеялся и никому потом не рассказал, и Мин потом много раз думал, что ему тогда повезло — могло выйти хуже.
Второй раз он спросил у тётки, и вышло хуже.
Он спросил не про воду, а про людей, и спросил неудачно: он спросил, почему перед тем как ругаться, в избе тяжело.
Тётка обернулась от печи.
— Чего тяжело?
— В избе. Перед тем как. Как будто густо.
Она смотрела на него довольно долго.
— Ты за нами следишь? — сказала она.
— Нет.
— Считаешь, когда мы ругаемся?
Мин промолчал, потому что считал.
Тётка вытерла руки о подол — медленно, обе, — и это было хуже, чем если бы она замахнулась.
— Ты, — сказала она, — не выдумывай. Слышишь? Не выдумывай и не смотри так. У людей и без тебя тошно.
И потом, уже отвернувшись:
— В кого ты такой.
Про дальний ключ в ту осень говорили ещё много, и Мин собрал все версии, потому что собирал всё.
Соседка говорила: волки. Волки в тот год и правда подходили близко, задрали двух овец у дальнего конца, и волки объясняли многое — кроме нетронутой земли и того, что не нашли ничего.
Дядька, когда его спросили за столом, сказал: трясина за оврагом. Мин про эту трясину слышал впервые в жизни, а прожил тут семь лет.
Старуха с того конца сказала: место дурное. Она сказала это как знахарка — коротко и не объясняя, — и добавила, что там и раньше пропадали, давно, до неё. Кто пропадал, она не помнила.
А Быков отец сказал, что живёт там за оврагом старик, один, травник, и что к нему ходить не надо, а детям и подавно.
— Он и приманивает, — сказал Быков отец.
— Кого приманивает?
— Кого попало.
Мин сложил это всё и посмотрел, что вышло.
Волки не сходились с землёй. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него ничего не говорили конкретного. А старик не сходился с волками и с трясиной, потому что если старик, то при чём тут волки.
Четыре объяснения, и ни одно не сходилось с остальными тремя.
Мин заметил при этом одну вещь: люди, говорившие всё это, не спорили друг с другом. Соседка кивала на трясину, дядька кивал на волков. Их не заботило, что вместе оно не складывается. Им было довольно, что складывается по отдельности.
Это его удивило сильнее, чем сами объяснения.
К первому снегу он перестал говорить вслух то, что видел.
Это вышло не сразу и без обиды. Он просто сложил: с Ланем не вышло, с тёткой вышло плохо, а больше некого. Знахарка скажет, что не знает, — она честная и правда не знает. Соседка испугается. Старуха с того конца скажет «судьба».