Спрашивать было не у кого. Он проверил это дважды, и второй раз был уже лишний.
Значит, оставалось смотреть.
Смотреть было можно. Смотреть никто не запрещал, за это не били и это ничего не стоило. И отобрать это было нельзя: оно не лежало ни в сундуке, ни на полке, ни во дворе, откуда всё уже вынесли.
Он взял вёдра и пошёл за водой.
Триста шесть шагов туда. Утро было холодное, вода шла густая, и он смотрел на неё, пока набиралось.
Глава четвёртая. Камень
Сбывали его в феврале, и разговор он слышал весь, потому что говорили в избе, а он сидел в сенях и его не гнали.
Гнать не считали нужным. О таких вещах при детях говорили свободно — не по злобе, а потому, что ребёнок в этом деле был не сторона, а предмет.
— Ест, — говорила тётка. — Ест как взрослый, а работы с него на половину.
— Воду носит, — сказал староста.
— Воду и Лань носил. Мне за воду четвёртый рот не нужен.
Староста помолчал.
— Ну а куда его.
— Куда хочешь. Я сестру схоронила, я его полгода держала. Полгода, и никто мне слова не сказал. И вот что я тебе скажу: у меня с ним в доме нехорошо.
— Чего нехорошо?
— А того. Он смотрит.
Староста опять помолчал. Мин слышал, как он переступил, — половица под ним ходила, и по ней было слышно, когда он переносил вес.
— Смотрит, — сказал староста. — Ну смотрит.
— Ты не понимаешь. Он не как дети смотрят. Мои набедокурят — глаза в пол. А этот стоит и смотрит, и хоть кол ему на голове теши. И считает.
— Чего считает?
— Всё считает. Он мне в глаза сказал, что я по средам ругаюсь.
Это было не совсем так. Про среды Мин не говорил и до сред не додумался, потому что как раз выходило не по средам. Но поправлять было некому, а спорить с тёткой староста не стал.
— И примета, — сказала тётка тише. — Ты не смейся. Двое разом. Люди помнят.
— Никто и не смеётся.
Потом они долго считали, во что его содержать за год, и вышло немного, потому что содержать его было почти не во что: ел он мало, а одежды на него всё равно никто не покупал. Староста сказал, что поговорит с Клином.
— С Клином, — сказала тётка. — Ну хоть так.
По голосу было слышно, что ей полегчало.
Клина в Ключах звали Клином за то, что он бил камень, и звали так столько, что настоящего имени Мин от людей ни разу не слышал.
Он жил за деревней, ближе к Собачьим Зубам, там, где начинались рыжие осыпи. У него была яма — неглубокая, в полтора роста, — и в яме он брал руду: не богатую, дрянную, но кузнецу и такая шла, а другой в Ржавом уезде поблизости не было.
Жену он схоронил давно, детей у него не вышло, и работал он один. Работать одному в яме было плохо: пока набьёшь, набранное некому подавать наверх, а пока подаёшь, не бьёшь.
Ему нужны были руки, любые. Взрослого он нанять не мог: за взрослого платят.
Про примету он не сказал ничего. Мин потом понял почему: у Клина уже не осталось ничего, чего примета могла бы у него отнять.
Двор был хуже тёткиного, и хуже сразу во всём.
Изба стояла одна, без соседей ближе трёхсот шагов. Крыша была крыта не как следует, и в двух местах под ней держали посуду. Скотины не было вовсе, кроме кур, а кур было четыре.