Он делал это подробно и не спеша, потому что времени у него было сколько угодно и потому что делать это как попало было незачем. Он обошёл яму по кругу — двадцать два шага. Потом обошёл по кругу в тридцать шагов от воды. Потом ещё дальше.
Он смотрел на землю, на кусты, на камни. Он искал не следы — следам было два года, — а место, где что-нибудь было бы не так: где земля просела, или трава пошла иначе, или гуще, или пусто.
Он нашёл кострище — старое, заплывшее, чужое, и по нему нельзя было сказать ничего.
Больше он не нашёл ничего.
Потом он поднялся на сорок шагов вверх по склону.
Он знал про эти сорок шагов с семи лет, потому что слышал их от мужиков раз двадцать: собаки прошли сорок шагов и встали. Он отсчитал их от воды, отсчитал ещё раз в другую сторону, чтобы не промахнуться, и получил кусок склона шагов в десять шириной.
Это был кусок склона.
Сухая земля, редкая трава, три камня побольше и много мелких. Уклон такой, что стоять можно, а сидеть неудобно. С него было видно ключ внизу и лес по ту сторону.
Мин прошёл его вдоль и поперёк.
Он смотрел изо всех сил — так же, как смотрел на воду у ручья в то лето, и с тем же вниманием, которое умел держать теперь часами. Он проверил каждый шаг. Он ложился на землю и смотрел вдоль. Он закрывал глаза и стоял, ожидая, что отзовётся, — и открывал, и смотрел опять.
Ничего.
Не пусто и не мутно. Не как в дурном месте, про которое рассказывали, что там тяжело. Просто склон: ровный, тонкий, чистый, такой же, как всё вокруг, и ничем от всего вокруг не отличавшийся.
Он просидел там до вечера.
Он не плакал и не звал — ни того ни другого он всё равно не умел. Он сидел, смотрел и ждал, что что-нибудь будет, потому что весь этот год, всю зиму, все пять дней под навесом у него в голове лежало это место, и оно было единственное, куда стоило идти.
Он пришёл. Он посмотрел. Здесь ничего не было.
Солнце село, и стало холодно, и он понял, что ночевать придётся тут, и что нести с собой отсюда нечего.
От ямы до дальнего ключа вышло тысяч семь шагов.
Он получил наконец число, которого не мог получить в семь лет.
Оно ничего не значило.
Ночь он провёл под скалой, у самой воды.
Огня не вышло. Хворост он собрал сырой — сухого в апреле у воды не было, а искать выше он не догадался, пока не стемнело. Он бился с огнивом, пока не сбил костяшки, извёл весь трут и бросил.
Он забился в щель под скалой, натаскал прошлогодних листьев, лёг и стал ждать утра.
Не спалось. Он два раза задрёмывал и просыпался от того, что затекала рука, и оба раза, просыпаясь, не сразу вспоминал, где он.
Пить хотелось всё время, потому что есть было нечего, и он вставал и пил, и от воды делалось холоднее.
И вот тогда, лёжа под скалой, он и понял, зачем шёл.
Он всё это время говорил себе — и другим бы сказал, если б было кому, — что идёт посмотреть. Что четыре объяснения не сходятся и надо проверить самому. Это было правдой и это было не всё.
Он шёл, чтобы найти.
Он не думал этого словами ни разу за весь год и, если бы его спросили, отказался бы. Он же не дурак: два года прошло, собаки не взяли, мужики ходили трижды. Он знал всё это лучше всех, потому что пересчитывал чаще всех.