Коза кричала два дня.
Мин пробовал её доить, потому что сто раз видел, как это делает мать. Молоко шло тонко, мимо и почти сразу переставало идти, а коза переступала и один раз ударила ногой по подойнику. На третий день за ней пришли и увели, и стало тихо.
Еда кончилась на третий день. Топить он умел, а стряпать не умел, и два дня ел муку, размешанную в холодной воде, пока не кончилась и мука.
На четвёртый день соседка принесла лепёшку и постояла в дверях, глядя мимо него на печь. На шестой принесла ещё и в этот раз вошла и посмотрела на полки.
С седьмого дня стали приходить и брать.
Брали не таясь и не крадучись, а как берут то, чему всё равно пропадать. Пришли за отцовским инструментом, потому что инструмент ржавеет. Пришли за козой, потому что козу надо доить, а Мин доить не умел и она уже кричала. Пришли за материным сундуком: сундук был хороший, и его унесли вдвоём, взявшись с боков.
Мин стоял и смотрел. Один раз он сказал, что это не их. Мужик, бравший заступ, — тот самый заступ, который принесли от дальнего ключа и поставили у стены, — остановился, посмотрел на него и сказал:
— А чей?
Мин не нашёл, что ответить. Заступ был отцов, а отца не было, и выходило, что вопрос честный.
Мужик взял заступ и вышел.
На девятый день пришла тётка.
Она была младшая мамина сестра и жила на другом конце Ключей, за кузней. Мин видел её всю жизнь по два-три раза в месяц и знал про неё, что она говорит быстро и много и что мать при ней делалась тише.
Тётка вошла, оглядела пустые полки и заплакала.
Плакала она громко, в голос, стоя посреди чужой избы, и говорила при этом складно, целыми кусками: и что говорила, и что чуяла, и что теперь будет, и на кого их всех оставили. Мин стоял у стены и слушал. Некоторые куски она повторила дважды, слово в слово, и он это заметил и подумал, что, наверное, она их уже говорила раньше — у себя, соседкам, или во сне.
Потом она вытерла лицо ладонью и сказала обыкновенным голосом:
— Собирайся. Чего у тебя есть?
У него была рубаха, в которой он стоял, и вторая, та самая, которую надевали три раза. Он взял вторую.
— И всё?
— И всё.
Тётка ещё раз оглядела избу — теперь по-другому, быстро, как считают, — и они пошли.
Дверь она притворила, но не подпёрла. Подпирать было незачем.
Двор был больше, чем у них, и людей в нём было пятеро.
Тётка. Дядька — большой, тяжёлый, с руками в чёрных трещинах, которые не отмывались. Старшая девочка, на два года старше Мина. Средний мальчишка, ровесник. И младшая, которая ещё не ходила как следует и всё время сидела где посадят.
Спать Мина положили в сенях, на лавке, у самой двери. Летом там было хорошо. Про зиму никто ничего не сказал.
Правила ему объяснили в первый вечер, и заняло это недолго.
— Есть будешь со всеми, — сказала тётка. — Даром никто не кормит, у меня своих трое. Воду носить будешь ты. Золу выносить будешь ты. Скотину гонять будешь с Ланем по очереди, через день.
Средний мальчишка — его звали Лань — посмотрел на Мина без всякого выражения. Ему только что отдали половину его работы, и он ещё не решил, хорошо это или плохо.