Пролог
Несло.
Не водой и не ветром. Несло, как несёт всякую мелочь, которая ни за что не держится: ровно, не спеша, без остановок.
Холод был. Мёрзнуть было нечем.
Сколько это длилось, сказать было некому. Здесь не из чего было составить «долго»: ни вдоха, ни удара сердца, ни света, который бы менялся. Было движение и то, что двигалось.
Потом движение стало заметно.
Ничего при этом не изменилось. Течение шло, как шло. Просто в нём завелось место, откуда было видно, что несёт.
Он остановился.
Не упёрся и не встал — упираться тут было нечем. Он просто перестал быть частью течения и остался смотреть, как оно идёт мимо.
Оно шло мимо.
Первой прошла соседка со второго этажа, та, что ругалась из-за пакетов у двери. Она не ругалась. Она вообще ничего не делала: двигалась лицом вперёд, и лицо было спокойное и пустое, как у спящей.
За ней прошёл мальчишка в куртке не по росту.
Потом женщина с сумкой. Сумки не было — были руки, сложенные так, будто в них сумка.
Он окликнул её. Вернее, сделал то, что раньше было бы окликом: голоса здесь не нашлось, и имени, которым зовут, тоже. Женщина прошла. Никто из них не обернулся — не потому, что не хотели. Оборачиваться было нечем. Слышать было нечем. Того, кто мог бы услышать, в них уже не осталось.
Он смотрел, пока не понял, что это всё. Что течение состоит из них. Что несёт не куда-то, а просто несёт, и они этого не знают.
Потом начало осыпаться.
Первым ушло ремесло. Ещё помнилось, что он что-то умел, что этим кормился, что было место, куда он ходил каждый день, — а чем именно занимался, уже нет. Страшно не было. Держаться, чтобы испугаться, было не за что.
Потом ушли лица.
Потом ушло, как звали женщину, с которой он прожил одиннадцать лет. Осталось одиннадцать. Одиннадцать ничего не значило и ушло следом.
Имя ушло последним. Он подержал его немного — короткое, ничего не весившее, — и отпустил.
После этого не осталось почти ничего.
Осталось одно: тянуло.
Не звало, не светило, ничего не обещало. Тянуло — как тянет с края, если стоишь на краю, только не вниз. И поскольку идти больше было не за чем и не за кем, он пошёл за этим.
Пришёл.
Там было хорошо, и это надо сказать прямо, иначе дальше будет непонятно. Там было тихо и чисто. Ничего не болело. Ничего не было нужно — не так, как не нужно после работы, когда ещё помнишь работу, а совсем. Ни есть, ни знать, ни успевать, ни быть кем-то.
Он пробыл там столько, сколько там бывают.
И ничего не происходило. В этом всё и было. Там было безупречно, и случиться там ничего не могло: не с чем и нечему.
Он посмотрел назад.
Течение шло, как шло. Соседка, мальчишка, женщина с руками, сложенными под несуществующую сумку. Их было много. Их всегда было много.
Он пошёл обратно.
Обратно оказалось хуже. Сразу и намного.
Сначала вернулся вес. Он успел забыть, что это, и вес оказался вещью неприятной. Потом холод — настоящий, кожей, потому что кожа была. Потом свет, мутный и красный, сквозь что-то. Потом чужие руки, большие и мокрые, взяли поперёк и подняли.
Кто-то кричал. Рядом, надрывно, на одной ноте.