Три дня прошли обыкновенно.
Мин носил воду утром и перед темнотой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Один раз обратно вышло двести двадцать девять, и он сходил ещё раз, проверить: вышло опять двести тридцать один. Значит в тот раз сбился он, а не число.
С ним никто не заговаривал про смотрины. Мать не заговаривала особенно старательно.
Зато заговорили дети.
На второй день кузнецова дочка спросила его у ключа, правда ли, что он не знает, какой огонь. Она спросила без злобы, ей было любопытно. Мин сказал, что не знает, и спросил в ответ, какой. Она подумала и сказала: «Живой». Он спросил, как это проверить. Она пожала плечами и ушла с вёдрами.
К вечеру это уже повторяли. Быков брат кричал ему через дорогу: «Какой — это как? Какой — это как?» — и смеялся. Смеялся он не потому, что было смешно, а потому, что так кричали взрослые дома и выходило, что можно.
Мин один раз погнался за ним и не догнал. Второй раз не погнался.
На третий день, утром, отец взял заступ.
Он собирался на дальний ключ, как собирался каждую осень. Мин это знал: осенью чистят, зимой ключ не берут, весной он идёт грязный, если не чистить. Ничего в этом не было.
Мать вышла следом, в платке.
— Я с тобой, — сказала она.
Отец посмотрел на неё, ничего не сказал и стал ждать, пока она подвяжет платок.
Зачем она пошла, Мин так и не узнал.
Он стоял в дверях и смотрел, как они идут через двор, и вдруг сказал:
— Не ходите.
Мать обернулась.
— Почему?
Мин стал искать почему.
Он поискал добросовестно и ничего не нашёл. Ничего не болело, ничего не показалось, ночью ему не снилось, а если и снилось, то он не помнил. Просто ему не хотелось, чтобы они уходили, и это было не причина, а он это знал.
— Вода мутная была, — сказал он.
Она была не мутная.
— Не каркай, — сказал отец.
Он сказал это без злости, коротко, так же, как говорил «подай» или «отойди». Потом взял заступ на плечо, и они пошли.
Мать обернулась ещё раз у плетня и махнула ему.
Их не было к темноте.
Мин наносил воды на два раза, потому что делать было нечего, и сидел на пороге. От дальнего ключа до деревни идти было дольше, чем от нижнего, — он не знал, насколько, потому что не ходил туда ни разу и посчитать не мог. Он сидел и придумывал, как посчитать без того, чтобы идти, и не придумал.
Потом стемнело совсем.
Он затопил, хотя топить было незачем и есть было нечего варить. Хворост горел быстро, и он подкладывал четыре раза, как и считал, и на четвёртый раз хвороста осталось мало, и он перестал.
Заходила соседка. Постояла в дверях, посмотрела на огонь, спросила, где мать. Мин сказал. Соседка постояла ещё немного, сказала «ну», и ушла к себе. Дверь за ней он закрыл сам.
Ночь он просидел на лавке, потому что лечь не выходило: как только он ложился, начинало казаться, что сейчас стукнет калитка, и он вставал послушать. Калитка стукала два раза, оба раза от ветра. К утру он это проверил и убедился, что от ветра: если стукало, то всегда после того, как шумело в яблоне.
Заснул он под утро и проспал недолго.
Утром пошёл к старосте.