Он вытащил его из петли — петля затянулась и не хотела идти, и он распустил её ножом — и завернул в тряпку, где была мука.
А потом сел и стал ставить силок обратно.
Он не думал об этом и не решал. Просто снасть стояла разряженная и распущенная, и оставить её так было нельзя — так же нельзя, как нельзя не досчитать до конца.
Ставил он долго и криво.
Петлю связал не в четыре, а как сумел. Угол выставил, потому что понял, зачем угол. Высоту померил пальцами и поставил в два пальца, как было. Насторожку он портил трижды: она срывалась, едва он отводил руку, и он начинал сначала, и на четвёртый раз она встала.
Он отошёл, посмотрел сбоку и увидел, что стоит хуже, чем стояло. Но стоит.
— Криво.
Мин обернулся.
Старик стоял шагах в шести и, судя по всему, стоял давно.
Он был невысокий, сухой, в тёмном, и в руках у него была не палка и не топор, а корзина. Мин посмотрел на него так, как смотрел теперь на всех, и увидел: густо. Ровно и очень густо, ровнее, чем у кого бы то ни было в Ключах, и это его удивило, потому что старик был старый и тощий.
— Заяц у тебя за пазухой, — сказал старик.
— Да.
— Мой заяц.
— Да.
Старик подождал ещё чего-то и не дождался.
— И всё?
Мин не понял, что от него хотят, и промолчал.
Старик подошёл, присел у силка и посмотрел на него сбоку — так же, как смотрел Мин минуту назад. Он потрогал насторожку пальцем, и она сработала, и петля дёрнулась.
— Зачем поправил? — спросил он.
Мин подумал.
— Криво стояло, — сказал он.
Старик посмотрел на него снизу вверх.
— Ты взял зайца и поправил силок.
— Да.
— Зачем?
— Чтоб стоял.
Старик молчал довольно долго. Потом встал, отряхнул колени и пошёл по тропе вверх, и через десяток шагов, не оборачиваясь, сказал:
— Ну иди.
Идти было версты полторы, и всю дорогу старик не сказал ни слова.
Двор стоял в неглубокой лощине, у воды: изба, навес, гряды, и всё крыто и подперто как следует. Под навесом сушилось — пучками, на жердях, перевязанное разной ниткой, и Мин, увидев эти нитки, вспомнил знахаркин двор и посмотрел, серой ли перевязано то, что дольше сохнет.
Мин остановился у края лощины и посмотрел на всё это разом.
Двор был не богатый — беднее старостина и, пожалуй, беднее тёткиного. Но он был сделан. Тропинки протоптаны там, где ходят, а не где придётся. Вода отведена от избы канавкой, и канавка вычищена. Дрова сложены не кучей, а поленницей, и поленница накрыта. Гряды шли ровно, и на каждой было воткнуто по колышку, и Мин, приглядевшись, увидел на колышках зарубки.
Он смотрел на эти зарубки дольше, чем на всё остальное.
Кто-то тут считал.
Старик отобрал у него зайца, осмотрел и бросил на колоду.
— Ты чей?
— Ничей.
— Из Ключей?
— Да.
— Пропал у вас кто два года назад?
Мин остановился.
— Мои, — сказал он.
Старик кивнул — не сочувственно, а как отмечают, что сошлось, — и стал развязывать корзину.
— Я туда ходил тогда, — сказал он. — Смотрел. — Он вытряхнул корзину и поставил её к стене. — Искать нечего.
— Я знаю, — сказал Мин. — Я вчера смотрел.
Старик обернулся.
Он смотрел на мальчишку долго, и в первый раз за всё это время в лице у него что-то поменялось, и Мин не смог разобрать что.