Он знал это состояние. Так у него было, когда он пробовал заплакать за овином, и когда пробовал испугаться перед старостой, и оба раза выходило одно и то же: отзывалось и не шло.
Он уже не удивлялся. Он просто отметил, что и тут не работает, и пошёл дальше.
А дальше выходило вот что.
Ему сказали: туда нельзя. Он спросил почему — четыре раза у четверых, — и получил четыре ответа, и ни один не сошёлся. Значит, никто не знает. А если никто не знает, то и «нельзя» держится ни на чём.
Он ещё раз всё пересчитал, ища, где ошибся.
Он не нашёл где.
Собирался он два дня, и собирать было почти нечего.
Он взял нож — короткий, тупой, найденный ещё осенью на осыпи и заточенный о камень. Взял огниво, оставшееся от Клина, потому что огниво было единственная вещь во всей яме, которую не забрали. Взял верёвку — две сажени, из старой волокуши, и это было самое ценное.
Взял еды: горсть муки в тряпке и трёх сушёных сусликов, которых он держал с зимы на самый крайний случай. Выходило дня на два, если растянуть.
Из одежды на нём было то, что было.
Он пересчитал это раза четыре и каждый раз получал то же самое, потому что считать было нечего. Ему просто хотелось что-нибудь посчитать перед дорогой.
Он никому не сказал. Говорить было некому: вдова слегла на той неделе, а больше он ни с кем не разговаривал уже месяца три.
Вышел он на рассвете двадцать первого апреля — числа он знал, потому что считал дни от Клиновых похорон.
Он шёл и считал шаги.
Он делал это не по привычке, а нарочно, потому что в семь лет сидел на пороге и не мог сосчитать, сколько до дальнего ключа, а не мог потому, что туда не ходил.
Теперь он туда шёл. Значит, число будет.
От ямы до Ключей он знал — верста. Дальше пошло незнакомое: околица, поле, потом покосы, потом подъём. Он считал по тысячам, загибая палец на каждой, и на шестом пальце сбился, потому что оступился на камне и стал думать про камень.
Он не стал пересчитывать. Он прикинул грубо и получил, что вышло тысяч шесть с половиной или семь.
Овраг он перешёл в полдень.
Это было ничем не примечательное место: широкая промоина с осыпавшимися краями, на дне сухо, на склонах кусты. Он спустился и поднялся и остановился наверху, чтоб отдышаться.
Стоя там, он оглянулся назад.
Отсюда Ключи ещё были видны — крыши и дым, — и никого на дороге не было, и никто за ним не шёл. Он посмотрел на это некоторое время и понял, что и не пойдут.
Дальше он не оборачивался.
Дальний ключ он нашёл к середине дня.
Место оказалось лучше нижнего. Вода шла из-под скалы сильной струёй, не то что дома, и ниже стояла чистая яма в два шага шириной, и вокруг было мелколесье и трава.
Он подошёл к воде, сел на корточки и стал смотреть.
Он смотрел, наверное, час.
Вода была густая — сильно, гуще, чем он видел в Ключах в самый лучший день. Он подержал это в себе, проверил, посмотрел ещё раз и убедился: густая, и очень.
И больше ничего.
Ничего дурного, ничего дурманного, ничего такого, от чего надо уходить. Обыкновенная хорошая вода, лучше той, которую он всю жизнь носил.
Он встал и пошёл вокруг.