Обратно он не пополз. Он остался лежать у стены, потому что у стены был снег, а снег был вода.
Огонь к тому времени погас совсем и больше не горел.
Третий день он не помнил.
Четвёртый он помнил кусками: как его трясло — не знобило, а именно трясло, всем телом, так, что стучали зубы и он их не мог остановить; как потом отпустило и стало жарко, и он расстегнул ворот и стал разгребать сено, чтоб не так парило; как кричал.
Он не помнил, что кричал, — про это ему потом сказала вдова, которая слышала от соседей, что мальчишку у ямы слышали с дороги.
Помнил, что было три дня. Потом узнал, что было пять.
Жар шёл волнами, и на верхушке волны делалось странно.
В одну из таких верхушек он увидел комнату.
Комната была не изба. Она была квадратная, с ровным потолком, и в ней стоял свет — белый, плоский и без огня, лившийся ниоткуда и не мигавший. Пахло чем-то незнакомым и не плохо. Где-то ровно гудело, тихо, на одной ноте, и гудело давно, потому что он это гудение знал.
Он ничего в этой комнате не делал. Он в ней был, и ему было там обыкновенно.
Потом волна прошла, и он лежал под навесом и смотрел в дыру в крыше, за которой было серое, и пробовал понять, что это было.
Ничего не понял.
Это не было похоже на сон — сны он знал, и они были как сны. Это было похоже на то, как вспоминают: не увидел, а узнал. Он узнал белый свет и гудение, и то, как там пахло, и был совершенно уверен, что был там раньше.
Только он там не был. Такой комнаты не было ни в Ключах, ни в Кривом Броду, куда его возили один раз, ни в чьих рассказах.
Он повторил это про себя несколько раз, чтобы не забыть, и потом заснул.
Нашла его вдова с дальнего конца.
Она шла мимо к сестре в соседнюю деревню и свернула — просто чтобы посмотреть, живёт ли ещё кто у ямы, потому что дым из-под навеса видели с дороги, а последние два дня не видели.
Она рассказывала потом, что дверь была не заложена, а привалена снегом снаружи, и она её отгребала руками.
Дальше он опять помнил кусками: как его везли на чьей-то волокуше, как тряско, как в избе было невыносимо жарко и он просил открыть.
Отпустило на четвёртый день.
Вдова его выходила, потому что больше было некому. Она поила его отваром, тем самым, который знахарка когда-то давала Клину и от которого Клину не помогло, а Мину помогло, потому что у Мина были лёгкие целые, а болезнь простая.
Он пролежал у неё три недели. Есть у неё по-прежнему было нечего, и всё, что она ему давала, она отнимала у своих, и оба они это понимали и не говорили об этом.
На третьей неделе он встал и пошёл.
Смотрение вернулось в марте, вместе с едой.
Оно вернулось не сразу и вернулось не такое: первые недели он различал две ступени вместо семи, и радовался и этим двум. К апрелю встало почти как было.
Он проверил и убедился, что не потерял.
А кроме этого от зимы у него осталось одно, и заметил он это не тогда, а гораздо позже.
Он перестал бояться, что будет плохо.
Не сделался смелым — смелым он не был и потом. Просто «плохо» перестало быть в его голове чем-то отдельным и особенным, к чему надо готовиться и чего надо избегать. Оно стало вроде погоды: бывает и такое, и в такое надо подкладывать дрова, а не решать, как быть.