Он пять дней пролежал один в промёрзшем сарае и не умер, и после этого шёл сильный дождь, и он под ним промок и не подумал ничего.
Взрослые считали это тупостью. Один раз он услышал, как про него сказали: ему всё равно.
Ему не было всё равно. Он просто перестал считать это за событие.
К апрелю он был жив, весил меньше, чем в девять лет весят, и жить ему было по-прежнему негде.
Вдова его больше взять не могла и сказала это прямо, и он с ней согласился, потому что видел её счёт своими глазами.
Он обошёл Ключи ещё раз, для порядка. Двор Косого, двор кузнеца, ещё три двора.
Нигде.
Он вернулся к яме, сел под навесом, где ещё лежало сено с осени, и стал думать, что делать.
Думать было не о чем, и он это довольно быстро понял.
Тогда он стал думать не о том, что делать, а о том, что он знает. Он знал, что зимовать под навесом второй раз нельзя: первый он прожил случайно, а на случай дважды не считают. Знал, что в Ключах его не возьмут. Знал, что Собачьи Зубы — верная смерть.
И знал, что за оврагом, за дальним ключом, куда ходить нельзя, — про это ему за два года сказали четыре разные вещи, и ни одна не сходилась с остальными.
Он это отметил ещё осенью и с тех пор время от времени доставал и разглядывал, как достают камешек из-за пазухи.
Глава восьмая. Силок
Он разложил их в уме и посмотрел на все четыре разом.
Волки. Трясина. Дурное место. Старик.
За два года он собрал их у восьми или девяти человек, и они не сходились ни в одном месте.
Волки не сходились с землёй: трава у ключа стояла, и нетронутую траву он видел сам, когда мужики вернулись и рассказывали. Волки не сходились и с тем, что не нашли ни крови, ни клока. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет и что никакой трясины Мин за семь лет жизни в Ключах ни от кого не слыхал до того самого дня. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него никто не мог сказать ничего, кроме того, что оно дурное. А старик не сходился с волками, потому что если старик, то волки при чём.
И ещё одно, что он додумал только этой весной.
Все четыре появились после.
До того дня про овраг не говорили вовсе. Мин перебрал всё, что помнил из своей прежней жизни, — как мать посылала его за чем-нибудь, как отец собирался осенью, как говорили за столом, — и ни разу, ни одного раза, никто не сказал, что за овраг нельзя.
Значит, запрет был не старый. Значит, его сделали.
Мин посидел с этим и не нашёл в этом ни злого умысла, ни обмана. Он видел, как это делалось: тётка сказала «нечего было туда ходить», и всем стало легче, потому что дыру закрыло. Он тогда открыл рот и промолчал. Ему было семь.
Он попробовал испугаться.
Он сделал это нарочно и подошёл к делу как к работе: сел, представил себе овраг, потом лес за оврагом, потом волков, потом трясину. Он представлял подробно и не торопясь и ждал, когда сделается страшно.
Не сделалось.
Он попробовал ещё раз, ближе: представил, как идёт по лесу один и как темнеет. Внутри отозвалось — что-то шевельнулось, неприятное, ровное, — и на этом остановилось.