Можно было спрашивать людей всякий раз. Но люди говорят, что видят, а видят они не всё; знахарка, положим, видит про тело, а про то, что видит Мин, ей сказать нечего. Выходило, что спрашивать надо каждого про его часть, а сколько всего частей — неизвестно.
Он не выбрал ни того ни другого и запомнил задачу целиком, как запоминал числа.
Она пролежала у него в голове потом ещё много лет.
Клин умер в конце марта, ночью, и Мин не заметил, когда именно.
Он задремал под утро, сидя, а когда проснулся, в избе было тихо не так, как бывает тихо, — и он понял ещё до того, как посмотрел.
Он сходил в Ключи и сказал старосте.
Хоронили на другой день. Пришло человек десять — больше, чем Мин ожидал: Клина в деревне не любили и не не любили, но руду он давал двадцать лет, и кузнец пришёл, и возчик, оказавшийся в тот день на Соляном пути, свернул и постоял.
Мин стоял с краю, как стоял на поминках по матери, и с ним было то же самое, что тогда: тяжело, глухо, и наружу ничего.
На него посмотрели два или три раза и отвернулись. Больше про это никто ничего не сказал: про него уже всё было сказано полгода назад, и добавлять было нечего.
Яму забрал староста — за долг, которого Клин, кажется, и не делал, но спорить было некому. Избу отдали какому-то родственнику с дальнего конца.
Про Мина спросили в тот же вечер.
— А этого куда?
Староста поглядел на него и почесал в затылке.
Мин стоял и ждал, и, ожидая, поймал себя на том, что смотрит на старосту тем самым смотрением — и что это ему сейчас ничем не поможет и ничего не скажет.
Он теперь всегда будет это помнить.
Он видел старосту хорошо: густо, ровно, спокойно. И это могло значить что угодно. Что староста возьмёт его к себе. Что он отдаст его в дальний конец. Что он вообще про него забудет к утру.
Всё это выглядело одинаково.
Глава седьмая. Зима
Тот год он потом помнил не месяцами, а дворами.
Дворов было четыре, и каждый следующий держал его меньше предыдущего.
Первым был родственник Клина.
Ему отдали избу, и вместе с избой как-то само собой вышло, что отдали и мальчишку: он там жил, и выселять его отдельно никому не пришло в голову.
Родственника звали в Ключах Косым, и он был не злой. Он был занятой и небогатый, с женой и двумя своими, и Мин у него делал то же, что делал у всех: воду, золу, дрова, скотину.
Продержалось это до июня.
В июне у Косого пала тёлка. Пала она от того, что наелась чего не надо, и все это знали, и знахарка так и сказала. А через день Косого жена вспомнила, что вот жили — не тужили, а взяли мальчишку, и вот тебе.
Косой на это сказал, что бабы дуры.
Ещё через неделю у него разбился горшок с закваской, и он сказал то же самое, но короче. А в конце июня заболел младший, и вот тут Косой уже ничего не сказал, а пошёл к старосте.
Мин слышал часть разговора, потому что слышал теперь всё: он выучился стоять там, где слышно.
— Я его не гоню, — говорил Косой. — Я тебе прямо: баба не хочет. А мне с бабой жить.
— Ну и что мне с ним делать.
— А я знаю?
Вторым была вдова с дальнего конца.
Она взяла его сама, и это был единственный раз за весь год, когда его взяли, а не пристроили. У неё умер муж за год до того, детей было трое, и старшему было пять.