За ней мы с дедом несколько лет назад специально ездили в Европу, к Грегоровичу. Сама поездка тогда впечатлила меня едва ли не сильнее покупки. Другие страны, другие магические традиции, другие люди, даже ощущение магии было немного иным. Мастерская Грегоровича запомнилась запахом древесины, лака, сушёных трав и чем-то ещё, трудноуловимым, но отчётливо магическим.
Правда, подбор палочки затянулся.
Одна за другой палочки отказывались нормально со мной работать. Некоторые вообще никак не реагировали, другие выдавали слабую вспышку, третьи начинали вести себя настолько странно, что Грегорович мрачнел всё сильнее, а дед, сидевший в стороне, откровенно развлекался.
Потом нашлась она.
Ясень. Перо ледяного феникса. Семь с половиной дюймов — чуть меньше двадцати сантиметров. Не длинная и не короткая, удобная и для быстрых чар, и для ритуальной работы. Но главным, конечно, было ядро.
Перо ледяного феникса.
По словам Грегоровича, материал чрезвычайно редкий и своенравный. Палочки с таким ядром не любили случайных хозяев и особенно хорошо отзывались на магов, склонных к холоду, воде, защитной магии и работе с устойчивыми энергетическими структурами.
Когда я впервые взял палочку в руку и сделал пробный взмах, по мастерской прокатилась волна холода, а ближайшее окно мгновенно покрылось тонкой сетью инея.
Тогда я ещё не до конца понимал причину.
Теперь понимал.
Лёд.
Моя магия действительно любила лёд.
Причём всё оказалось гораздо сложнее, чем банальная врождённая склонность к ледяным заклинаниям. Дневник шумерского архимага за последние годы приоткрыл передо мной огромное количество знаний, которые современная магическая наука либо утратила, либо сохранила в виде жалких обрывков.
Одним из самых ценных открытий стала работа с внешней маной.
Не абстрактной «силы мира», о которой любили рассуждать маги, а к вполне конкретной энергии, которую можно было почувствовать, принять в себя, преобразовать и использовать для восстановления собственных запасов.
Разумеется, всё оказалось далеко не так просто, как хотелось бы. Нельзя было просто встать посреди поля, открыть рот и втянуть в себя половину окружающей магии. Душа имела предел пропускной способности, собственная мана должна была успеть адаптировать внешнюю энергию, а слишком грубое поглощение грозило ожогами каналов, нарушением энергетики и ещё целой россыпью неприятных последствий.
Но метод работал.
За четыре года я освоил несколько видов медитаций. Одни помогали расслабляться и быстрее восстанавливаться после тренировок, другие очищали разум и отлично дополняли окклюменцию, а третьи позволяли настраиваться на окружающую среду и постепенно втягивать свободную ману.
Лучше всего мне давался лёд.
Именно лёд, а не просто холодная вода.
Холодная, плотная, почти неподвижная энергия входила в меня легче всего, будто возвращалась туда, где ей и положено быть. Родовые земли в этом отношении подходили идеально: снег, ледники, замёрзшие бухты, покрытые инеем скалы, большую часть года.
Чуть хуже давались вода и воздух. Следом шла земля. Огонь и свет требовали уже гораздо большего усилия и концентрации.