Глава 1. Наш сын
— Останови линию. Сейчас, Оля!
Ольга тянется к кнопке, но я уже вижу, как следующая партия коржей выходит из печи с разным цветом. У третьего ряда края темнее, у первого середина остаётся влажной. Отгрузка для двух кондитерских через четыре часа; если сейчас сделать вид, что это мелочь, утром в витринах окажется то, за что мне будет стыдно.
Пульт гаснет. В цехе сразу становится слышно, как на соседнем участке моют лотки. Ольга Рябова, мой заместитель, убирает с лица шапочку и раздражённо заправляет выбившуюся прядь. Мы обе здесь с половины первого ночи. Я обещала Алине быть в роддоме после обеда и до сих пор не сказала ей, что ночую на производстве.
— Датчик показывал норму, — говорит Ольга, перехватывая горячий противень рукавицей. — Я дважды проверила.
— Я тебе верю. Поэтому и смотрим дальше датчика. — Я разламываю крайний корж, касаюсь мякиша чистой деревянной шпажкой. Она выходит липкой. — У правого вентилятора звук другой. Слышишь?
Ольга прислушивается и передразнивает рваное постукивание ладонью о край стола. В работающем цехе мы бы приняли его за звук тележки. Она зовёт механика, а я карандашом обвожу номер противня в журнале; под пальцем остаётся жирное пятно от теста. Вечером этот лист понадобится, если кто-то спросит, почему задержали упаковку.
Лёша приходит с фонарём, уже ворча на ночную смену мойщиков. Я показываю ему корж; он отщипывает обугленный край и спрашивает, отчего мы сразу не позвонили. Потому что я сперва проверила тесто, отвечаю, и получаю сердитое «ну хоть так». Под кожухом правого вентилятора обнаруживается крепление, ослабленное после вечерней чистки. Лёша трогает его и сам слышит знакомое дребезжание.
— Минут сорок, если деталь найдётся, — обещает он и смотрит на меня так, словно ждёт, что я распоряжусь продолжать выпуск.
Ольга сама предлагает перебросить лотки на вторую печь. Я киваю, а потом возвращаю её: один из лотков уже успели отметить как годный, придётся снять наклейку, чтобы он не уехал с остальными. Она находит упаковщицу и объясняет всё без моих подсказок. Десять лет рядом со мной; после отгрузки надо будет спросить, как она вообще выдержала эту смену. Пока говорю ей спасибо. «После семи утра», — бурчит Ольга, записывая номер забракованной партии.
Телефон вибрирует прямо на раскрытом журнале. Алина прислала фотографию: мальчик в нелепой голубой шапочке, которую мы всё-таки взяли, хотя она была ему велика. «Твой племянник опять не спит». Я набираю «Это потому, что на меня похож», стираю и спрашиваю, удалось ли ей самой поспать. Вчера в коридоре она призналась, что боится вернуться с ним домой, и я пообещала приехать после выписки. Имя его отца она попросила больше не выпытывать ещё во время первого обследования. Я тогда спорила с ней всю дорогу, потом увидела, что она заплакала, и перестала. С тех пор на каждый приём мы ездили вместе.
Всё-таки отправляю ещё одно сообщение: «Печь сломалась. Приеду днём, как обещала. Скажи, что привезти». Через минуту приходит «ничего, только себя» и три сердца. Ольга просит убрать телефон с журнала, пока он не упал в тесто. Кладу его в карман, но успеваю почувствовать на ладони клейкую крошку от коржа. Если отгрузка уйдёт вовремя, у меня даже останется час на нормальный душ перед поездкой.