— Мне нужен независимый оценщик, — говорю я и отодвигаю расчёт. — С копиями всех приложений. Если речь о моём выходе из дела, я хочу хотя бы знать, что именно продаю.
— Пожалуйста. Только не делай из этого битву за каждую копейку. — Денис возвращает мне лист, который я отодвинула. Я оставляю его на краю стола. — Ты знаешь, сколько мы должны поставщикам по графику расширения.
Я действительно знаю несколько дат: сырьё нужно оплатить в пятницу, холодильное оборудование — ближе к зиме. В первый год Денис нашёл нам деньги на склад, когда я обнаружила, что мой расчёт хранения никуда не годится. С тех пор его цифры я принимала на веру. Теперь он предлагает рассрочку на мою долю, а на соседнем листе считает так, словно выкупить её придётся завтра. Я прошу объяснить разницу. Он сперва говорит «потом», и только когда я не закрываю папку, находит ручку и пишет мне на полях свою версию.
— Поэтому и нужен человек, который проверит обе стороны, — отвечаю я. — Твои обязательства и наши активы. Сейчас это предложение одного собственника другому, при котором цифры подготовлены первым собственником.
Денис устало снимает очки для чтения. У него их появилась привычка носить в последний год, но на встречах с инвесторами он прячет футляр. Сейчас не прячет. Спрашивает, что я собираюсь делать на свои сорок процентов, если мы так и не договоримся: держать долю назло ему, вмешиваться в каждый бюджет? Я не знаю. Возможность сказать «не знаю» рядом с ним уже сама по себе непривычна.
— Я могу уйти из оперативной работы и остаться собственником, — произношу я. — Это разные вещи.
— Ты говоришь о бизнесе так, будто мы можем снять твоё имя с двери и ничего не поменяется в финансах. — Он берёт лист с прогнозом и указывает на рост закупок. — Прибыль мы вкладывали обратно. Ты получаешь зарплату главного технолога; дивиденды у нас были нерегулярные. Если уйдёшь, денежный поток у тебя будет не таким, как на бумаге.
У меня отзывается в памяти платёж за машину, который мы всегда закрывали из общего счёта. Квартира тоже наша; сейчас даже неясно, где будет жить Денис. Я умею считать себестоимость крема до грамма, но точные суммы ближайших выплат по кредитам компании узнавала от мужа за ужином, когда он сам считал нужным рассказать. В семейной жизни такое разделение задач казалось доверием. Сегодня оно мешает мне понять, продаёт ли он мне честную цену.
— Тогда ты пришлёшь полный комплект финансовых документов, — говорю я. — Отчёты, долги, сделки по помещениям, прогнозы. Я собственник, мне это доступно.
— Пришлю. Только не изображай, что пятнадцать лет ты жила в темноте, а я специально её держал. — Денис впервые за разговор повышает голос и тут же косится на стеклянную стену. Сотрудник за ней говорит по телефону, не замечая нас. — Финансами пятнадцать лет занимался я. Ты сама не хотела в них копаться.
Я могла бы перечислить вечера, когда он объяснял мне закупку очередной точки в три фразы. Но он прав и в другом: я не просила больше, потому что доверяла. Он договаривался с ТЦ и кредиторами, пока я отбраковывала крем с неправильной текстурой. Я подписывала документы после его объяснений. Когда мама интересовалась, сколько стоит бизнес, я отсылала её к Денису. Теперь у меня нет чужого толкования своих сорока процентов, кроме его.