— Мой, — говорит Денис. — Вера, давай выйдем в коридор.
Я держусь за спинку стула, потому что за ним лежит его пальто. Он уже успел снять его, устроиться здесь, спросить о сыне. У него было время привыкнуть к этой комнате и к этому мальчику, а мне оставили одну секунду у двери. Алина прижимает ребёнка к груди; она почти не дышит, ожидая, что я закричу и потревожу его.
— Нет. Я разговариваю там, где вы оба мне лгали. — Я вытаскиваю открытку из пакета, чтобы она не согнулась, и кладу рядом с коробкой подгузников. Надпись «Тётя Вера» обращена к ним. — Сколько?
Денис просит Алину позвать медсестру, чтобы забрали ребёнка на время, но я останавливаю его. Мальчику нужен сон, сестре — помощь после родов. Я способна говорить тихо. Он берётся за собственное пальто и бросает, не надев; впервые за долгие годы вижу, что заготовленной уверенной речи у него нет.
— Четырнадцать месяцев, — произносит он.
За это время мы успели отпраздновать годовщину свадьбы, открыть две точки, съездить на несколько дней к морю. Я вспоминаю не поездку, а тот вечер, когда Алина пришла ко мне после положительного теста и долго не могла снять ботинки. Я сидела на полу прихожей рядом с ней и говорила, что мы что-нибудь придумаем. Денис тогда был дома. Он вышел из кухни, молча налил сестре воды и ушёл, пока я искала ей врача.
— Ты слышал, что она рассказывала про мужчину, который её бросил. — Я говорю это Денису, хотя смотрю на Алину. — Ты стоял рядом.
Сестра находит край одеяла и сминает его свободной рукой. Она никогда не умела скрывать слёзы, но сейчас их нет. Уставшая после родов, с тёмными кругами под глазами, она следит, какую часть правды он решится отдать первым.
— Это я сказала, что он исчез, — выговаривает Алина. — Мне казалось, если назову имя, ты перестанешь со мной разговаривать.
— И потому позволила мне девять месяцев говорить с выдуманным подлецом вместо тебя? — Список для аптеки задевает мой локоть, когда я опираюсь о тумбочку. Мама просила салфетки без запаха; вчера мы с Алиной полчаса спорили, какую пачку купить. Я разглаживаю помятую бумажку на краю тумбы. — Ты плакала у меня в машине, боялась остаться одна. Что мне следовало говорить тебе тогда?
Алина тянется за стаканом, делает глоток и оставляет его в двух сантиметрах от подставки. Я машинально передвигаю стакан, чтобы он не опрокинулся на ребёнка, и злюсь на свою привычку. «Не вспоминай всё сейчас», — просит она. Мальчик ворочается у неё на руках; я даю ей уложить его поудобнее. Потом отступаю, чтобы она не приняла мой жест за готовность простить.
Денис предлагает воду из бутылки на тумбочке. Я отказываюсь. Он объясняет, что Алине помогал с квартирой и большими счетами, а она не хотела принимать деньги открыто, не хотела семейных объяснений. Я смотрю на сестру: несколько раз давала ей деньги на продукты, которые она брала после долгих уговоров. Ни разу не сказала, что ей не хватает только этого.
— Значит, ты оплачивал жильё, а я — твой образ исчезнувшего мужчины, — говорю я. — Удобно разделили обязанности.
Он болезненно реагирует на «удобно», и я вижу, как готовится защищать то, чего никто ещё не оспорил: что он сына не бросал. Не бросал. Тайно приходил к Алине, знал срок, сидит здесь после родов. И оставлял жену самой успокаивать его любовницу. Я выхожу к окну, чтобы не смотреть, как легко он знает, куда положить использованную салфетку после ребёнка.