Чему верить в этом рассказе? Действительно ли Наполеон так обездолен? Нет ли некоторого преувеличения со стороны тех, кто записал его беседы на Святой Елене, и с его собственной стороны? Если он знает, что мать в столь бедственном положении, то как пишет Жозефу: «Беженцам, у которых есть чем жить, не следует возвращаться: скоро, надо полагать, Корсика будет нашей, и они вернутся тогда с большей честью; я не говорю о тех, кому нечем жить». Поскольку он все еще на службе, находясь в отпуске для выздоровления, он должен, за неимением жалованья, получать по крайней мере пайки. Если он доведен до такой нищеты, то почему не уступил, почему не отправился в свою пехотную бригаду? Все это смутно, необъяснено и, вероятно, останется таковым; но несомненно его душевное состояние, его уныние во всем, что касается его самого: «Я, — пишет он, — очень мало привязан к жизни, смотрю на нее без большой заботы, находясь постоянно в том душевном состоянии, в каком находишься накануне битвы, убежденный чувством, что, когда смерть оказывается посреди, чтобы все окончить, тревожиться — безумие; все заставляет меня бравировать судьбу и рок, и, если так будет продолжаться, я кончу тем, что не стану сворачивать, когда проезжает карета».
Так он относится к себе, но когда речь идет о семье, он совсем иной: нет тогда труда, которого он не взял бы на себя, нет беды, которой не причинил бы себе. «Ты знаешь, — пишет он Жозефу, — я живу только удовольствием, которое доставляю своим». И именно в эти дни бедствий, когда кажется, что для него самого надежда его покинула, он являет одновременно, для каждого из членов своей семьи, столь многочисленные и столь многократные доказательства преданности, что нельзя усомниться в живости, напряженности, глубине его чувств.
Пусть Луи: он его любимец, в некотором роде его приемный сын. Естественно, что он следит за ним и интересуется его жизнью в Шалоне. «Я очень доволен Луи, — пишет он, — он отвечает моим надеждам и ожиданиям, которые я на него возлагал; это добрый малый, но он и моей выделки: пыл, ум, здоровье, талант, точность в общении, доброта — он соединяет все. И какая ловкость! какая оборотистость! нет человека более деятельного, более искусного и более вкрадчивого. В Париже он добивался чего хотел». Это нежность, отцовское ослепление, это объясняет все хлопоты, делает их легкими, даже приятными: что может быть отраднее, чем заботиться о том, кого любишь, кто тебя любит и кто заслуживает любви?
Вот Люсьен: тотчас по прибытии в Париж (5 мессидора — 23 июня) Наполеон по просьбе Жозефа занялся поиском для него места: Люсьен обременителен, компрометирует, он совершил глупый брак, но умирает с голоду на своей инспекции обозов в Сен-Шамане. Наполеон изощряется; но вот оборачивается совсем иначе: Люсьен арестован в Сен-Шамане по приказу представителей Шамбона и Герена на основании доноса муниципалитета Сен-Максимена и заключен в тюрьмы Экса. Некто Бей, из семьи, которую Люсьен преследовал, когда был Брутом, взял на себя произвести арест. В Эксе сподвижники Ииуя уже однажды вырезали в тюрьмах содержавшихся там террористов. Уготован ли Люсьену второй заход? Он дрожит. Лихорадочно он пишет гражданину Бею-отцу, умоляя взять назад свою жалобу; пишет его племяннице; пишет своему земляку, представителю Кьяппе, находящемуся с миссией при Итальянской армии; пишет Наполеону. При этом известии госпожа Бонапарт прилагает усилия: она со своей стороны пишет Кьяппе; через госпожу Изуар из Экса, которую знает Феш, она передает пятьсот франков узнику и не теряет ни мгновения, чтобы привести в движение Наполеона. Тот, едва получив письма матери и брата, пишет (10 термидора — 29 июля) госпоже Изуар с просьбой передать Люсьену письмо и пятьсот ливров. «Завтра я займусь его делом, — говорит он, — и так как, по-видимому, он жертва какой-то личной злобы, я надеюсь добиться его освобождения». Он тратит на хлопоты весь день 11-го и может 12-го написать Жозефу: «Курьер, отправляющийся завтра, везет приказ Комитета общей безопасности о его освобождении». Это не совсем точно: Комитет лишь отсылает прошение Люсьена Представителям в миссии в Марселе, предоставляя им самим решать; но к этому постановлению Наполеон за один день сумел присовокупить три документа: приписку представителя Ж.-Ж. Серра, письмо представителя Марьетта его коллеге Герену, письмо военного комиссара Шове к одному из его марсельских друзей с поручением торопить освобождение; наконец, в самый пакет Комитета он вложил личное письмо к Герену. Сколько шагов, сколько хлопот, сколько потраченной энергии! И мало того, что Люсьена выпустили: Наполеон вновь посылает ему деньги (12 термидора — 31 июля), заботится о подыскании ему места в Париже, вызывает его туда и держит на своем иждивении (4 вандемьера IV года — 26 сентября).