Гранин тяжело вздохнул, вдыхая сырой воздух. Дождь усилился, смывая копоть с раскисшей глины. Майор развернулся и медленно пошел вверх по склону кювета, проваливаясь в грязь. У обочины стоял его уазик. Гранин подошел к багажнику, бросил туда фонарь и захлопнул крышку с глухим металлическим лязгом. Стянул с рук синие нитриловые перчатки, обнажив бледную кожу. На указательном пальце правой руки остался серый след от пепла. Он потер его большим пальцем, размазывая сажу, и открыл переднюю дверь машины.
— Поехали, Михалыч, — сказал Гранин, садясь на холодное сиденье. — Прямо в морг на Заречной. Я должен быть там, когда его распакуют.
Глава 2. Холодный кафель
Подвальный коридор морга на Заречной встретил Гранина привычной, въевшейся в стены смесью запахов: едкой хлорки, застоявшегося формалина и крепкой махорки. Этот аромат оседал на одежде мгновенно, въедался в волосы, оставаясь с тобой до конца дня, сколько бы ты ни пытался его смыть. Желто-зеленый кафель, сплошь исполосованный сетью мелких трещин, был влажным. Гудящая, как трансформатор, вытяжка едва справлялась с тяжелым, спертым воздухом.
Гранин сидел на продавленном венском стуле в закутке дежурного эксперта, механически потирая переносицу. Под веками по-прежнему скрипел песок. В секционной за стеклянной перегородкой, на центральном цинковом столе, под слепящим светом круглых бестеневых ламп лежало то, что еще недавно было человеком, а теперь числилось в документах как «объект № 42». Черный, скорченный манекен.
Дверь секционной распахнулась. Макар Шведов — «Костоправ» — тяжело переступил порог. Сутулый, худой как жердь, в потертом синем хирургическом костюме и толстом брезентовом фартуке, заляпанном бурыми пятнами. Его артритные, узловатые пальцы стягивали окровавленные перчатки с таким остервенением, словно он пытался содрать собственную кожу. Бросив латекс в пластиковое ведро с надписью «Опасные отходы», Шведов шагнул к раковине.
— Опять бойлер сдох, мать их за ногу, — прохрипел он, яростно намыливая руки куском коричневого хозяйственного мыла. Ледяная вода с шумом била в железную раковину, смывая бурую пену. — Третий раз за месяц. Как скотине приходится в проруби полоскаться.
Он выключил кран, стряхнул воду и вытер руки застиранным вафельным полотенцем. От его дыхания в стылом воздухе подвала повисал легкий пар. Шведов подошел к Гранину, стянул с носа массивные очки в роговой оправе и устало потер воспаленные глаза.
— Ну, что, Родя. Порадовал ты меня с утра, ничего не скажешь, — судмедэксперт достал из кармана мятую пачку «Беломора» и сунул папиросу в зубы, не прикуривая. — Зажарили твоего клиента на совесть. Температура в очаге была такая, что кости лопались, как орехи.
Гранин подался вперед. Стул под ним жалобно скрипнул. — Что по предварительным? — А по предварительным, Родя, картина маслом, — Шведов прищурился. — Тканей нет процентов на семьдесят. Внутренние органы сварились. Череп дал продольную трещину от перепада давления. Но вот что интересно…
Эксперт сделал паузу, пожевал мундштук папиросы и ткнул кривым пальцем в сторону стекла секционной. — В трахее и бронхах копоти — кот наплакал. Гранин нахмурился. — Значит, не дышал, когда горел? — Или не дышал, или дышал так слабо, что почти не втягивал, — кивнул Шведов. — Жду гистологию, конечно, но предварительно — либо он был уже жмуром, когда его подпалили, либо в глубокой отключке. Снотворное, наркота, удар по башке — узнаем позже, если токсикология хоть что-то вытянет из этого пепла.