Гранин молчал. Он смотрел на начальника и отчетливо видел перед собой лишь шестеренку огромной, прогнившей насквозь государственной машины. Системный тупик. Бюрократический левиафан с лязгом встал на защиту убийцы и казнокрада, потому что этот казнокрад исправно смазывал его механизмы украденными из бюджета миллионами. Смирнов просто позвонил наверх, и система мгновенно отработала команду на уничтожение истины. Государственная машина защищала свои инвестиции, закрыв глаза на то, что эти инвестиции замешаны на человеческой крови и песке вместо бетона.
— На тумбочке лежит приказ, — тон Бабича внезапно стал жестким, почти угрожающим, теряя остатки наигранного дружелюбия. — Ты официально отстранен от расследования гибели Липинского. С сегодняшнего дня ты на принудительном больничном. Вылечишься — напишешь рапорт на длительный отпуск. Ты заигрался, Родион. Тебя предупредили предельно вежливо, оставив в живых. Еще один шаг в сторону порта, еще один неофициальный запрос, и ты сядешь рядом со своими бандитами, которых сам же когда-то сажал. Только на этот раз за превышение полномочий, халатность и утрату важных вещественных доказательств. Я тебя предупредил.
Полковник тяжело поднялся, брезгливо отряхнул дорогие брюки от невидимой пыли, развернулся и вышел из палаты, плотно закрыв за собой крашеную деревянную дверь. В воздухе остался висеть густой, удушливый запах его одеколона.
Бетонная стена, о которую Гранин только что расшиб себе лоб в прямом и переносном смысле. Он закрыл глаза, чувствуя, как от бессилия болезненно сводит скулы.
Спустя минут сорок дверь палаты приоткрылась снова, на этот раз совершенно беззвучно и осторожно. В образовавшуюся узкую щель тайком проскользнул сержант Кисляк. Молодой оперативник выглядел осунувшимся, под его покрасневшими глазами залегли глубокие темные тени от бессонной, нервной ночи. Он был бледен, явно понимая, чем именно рискует, находясь здесь после прямого приказа начальства изолировать Гранина, но в его взгляде за толстыми линзами очков читалась холодная, непреклонная решимость человека, сделавшего окончательный выбор.
Кисляк бесшумно подошел к металлической кровати, настороженно оглянулся на дверь, словно проверяя, не идет ли за ним хвост, и склонился над Граниным.
— Родион Андреич, — зашептал сержант, лихорадочно роясь в карманах своей потертой куртки. — Бабич в отделе рвет и мечет. Все материалы по делу изъяты. Они действительно хотят списать все на несчастный случай. Шведову пригрозили увольнением по волчьей статье, если он не перепишет акт судебно-медицинской экспертизы…
— Я знаю, Денис, — хрипло перебил его следователь, сглотнув вязкую, отдающую железом слюну. — Портфель с чертежами забрали люди Смирнова. У нас ничего нет. Доказать недостачу бетона в дамбе больше нечем. Мы проиграли эту партию.
Кисляк внезапно замер, его бледное лицо озарилось странной, нервной полуулыбкой. Он достал из внутреннего кармана маленький, неприметный металлический прямоугольник и показал его Гранину.
— Вы плохо знаете молодежь, товарищ майор, — тихо произнес сержант, крепко сжимая в пальцах USB-накопитель. — Когда мы сидели в гараже, и вы читали эти чертежи, я нарушил ваши инструкции. Я не только снял отпечатки. Я отщелкал каждый лист с пометками Липинского на свою личную цифровую камеру в макрорежиме, пока вы не видели. И сегодня ночью, перед тем как сдать аппаратуру дежурному, я скинул все исходники на эту защищенную флешку. У нас есть безупречные цифровые копии всех расчетов Смирнова. И я готов работать дальше. Даже если нас за это вышвырнут из органов с позором.