Молодой оперативник Кисляк, сидящий в углу секционного зала на жестком металлическом табурете, остервенело бил по клавишам принесенного служебного ноутбука, с пулеметной скоростью превращая рубленые слова шефа в строгий, не терпящий двусмысленностей процессуальный текст.
В этот самый момент тяжелая, обитая листовым железом дверь морга с оглушительным лязгом распахнулась, впуская в прохладное помещение полковника Бабича. Начальник следственного управления, срочно выдернутый из теплой постели экстренным звонком дежурного, ввалился в зал в наброшенном прямо поверх домашнего кашемирового свитера дорогом итальянском пальто. Он был крайне раздражен, багрово зол и уже готов был разразиться отборной начальственной бранью за вопиющее нарушение субординации и самовольный выезд отстраненного от дела сотрудника на закрытый режимный объект порта. Но все гневные слова мгновенно застряли у него в горле, превратившись в невнятный хрип, едва его бегающий взгляд упал на ярко освещенный лампами стальной стол.
Бабич остановился как вкопанный, словно натолкнулся на невидимую стену. Густая кровь в одну секунду отлила от его пухлого, холеного лица, сделав его цвет абсолютно неотличимым от белой кафельной плитки на стенах морга. Его привычное высокомерие, спесь и непоколебимая уверенность в собственной неприкасаемости испарились без следа. Полковник в немом, парализующем ужасе уставился на остекленевшие, открытые глаза Липинского, на страшную, заплывшую черной запекшейся кровью глубокую вмятину на его правом виске, на приметную гладкую культю левого безымянного пальца. В это мгновение до коррумпированного начальника с чудовищной, неотвратимой ясностью дошел весь истинный масштаб развернувшейся катастрофы.
Он с ужасом осознал, что все это время покрывал не банальный несчастный случай на трассе. Он не просто закрыл глаза на крупные экономические махинации с песком за толстую пачку хрустящих купюр, занесенных от Смирнова. Он своими собственными руками, используя служебное положение, пытался похоронить зверское, предельно циничное двойное убийство, совершенное обезумевшим от абсолютной безнаказанности строительным магнатом. Убийство, которое теперь было напрямую, неразрывно связано с катастрофическим обрушением стратегического федерального объекта, грозящим затопить половину спящего города. Защищая интересы Смирнова, полковник только что едва не стал полноправным соучастником массового убийства. Государственная система, какой бы насквозь прогнившей она ни была на местах, никогда не прощала столь оглушительного, публичного провала. Бабич физически почувствовал, как его блестящая карьера, сытая жизнь и сама свобода повисли на волоске, который вот-вот оборвется.
— Что… что это такое, Родион? — жалко пролепетал Бабич, нервно потирая внезапно вспотевшую шею дрожащей рукой. Его голос предательски сорвался на высокий фальцет, потеряв все командирские нотки. — Откуда он вообще взялся? Мы же официально закрыли дело! Экспертиза же однозначно подтвердила по зубам…
— Та фальшивая экспертиза была сфабрикована под вашим чутким, неусыпным руководством и давлением, товарищ полковник, — ледяным, разрезающим воздух тоном оборвал его Гранин. Следователь медленно, превозмогая боль, выпрямился во весь свой немалый рост, угрожающе возвышаясь над съежившимся начальником. — Этот труп только что подняли со дна четвертого кессона Северной дамбы в непосредственном присутствии двух десятков свидетелей из числа спасателей МЧС и журналистов прессы, которые уже в прямом эфире снимают там репортажи об обрушении волнореза. Назад дороги больше нет. Мы намертво прижали Смирнова к бетонной стене. Его гнилая плотина рухнула, а вместе с ней прямо сейчас рухнула и его мнимая неприкасаемость.