Внезапно в этом изолированном от всего живого мира царстве мертвого бетона, оглушающего шума волн и воющего балтийского ветра раздается абсолютно чужеродный, пронзительный звук. В глубоком кармане намокшей брезентовой куртки Гранина истерично вибрирует мобильный телефон. Сотовая связь на самом краю пустынной косы работает с огромными перебоями, сигнал едва пробивается сквозь плотную бурю. Майор торопливо достает аппарат, видит на светящемся экране незнакомый городской номер и жестко нажимает кнопку приема.
Сквозь сильный треск статических помех прорывается взволнованный, запыхавшийся голос дежурного врача скорой медицинской помощи:
— Родион Андреевич Гранин? Вы просили немедленно информировать… Это первая городская клиническая больница! Елена Липинская сейчас находится у нас, в реанимации. Острая медикаментозная интоксикация. Жесткая передозировка. Она едва дышит, мы сейчас отчаянно пытаемся завести ей сердце!
Глава 15. Удар под дых
На часах под потолком в пустом больничном коридоре неподвижно светились тусклые красные цифры: 04:30 утра. Токсикологическое отделение первой городской клинической больницы встретило Гранина густым, тошнотворным запахом неразбавленного хлорамина, застарелой блевотины и дешевых моющих средств. В этом мрачном царстве пограничных состояний совершенно не существовало понятия времени, здесь царила лишь изматывающая, монотонная борьба за угасающие жизни, отравленные химией и чужим равнодушием. Из полуоткрытых дверей палат доносилось тяжелое, прерывистое дыхание пациентов. Тишину коридора, как электронный метроном, разрезало ровное, бездушное пищание мониторов жизнеобеспечения. Майор медленно шел по тускло освещенному коридору, оставляя на вытертом, залатанном советском линолеуме мокрые, грязные следы.
Он промерз до самых костей, до мозга. Его тяжелая брезентовая куртка насквозь пропиталась ледяным дождем, а на плечах и рукавах уже начали отчетливо проступать белые, кристаллизовавшиеся пятна морской соли после безумного марш-броска по Северной косе. Вода струйками стекала с волос за шиворот, но Гранин даже не замечал дискомфорта. Его била непрекращающаяся мышечная дрожь. К саднящей, невыносимой боли в сломанных ребрах, которая при каждом вдохе вонзала в грудную клетку раскаленные иголки, добавился лихорадочный жар от простуды. Организм, истощенный кровопотерей, жестоким избиением и бессонными сутками, отчаянно сигнализировал о критическом сбое. Следователь глушил эту боль чистым, первобытным адреналином и неистовой силой воли. Он тяжело навалился на белую пластиковую дверь с потертой табличкой «Ординаторская» и ввалился внутрь.
В крошечной, душной комнатке, заставленной металлическими шкафами с пухлыми историями болезней, за обшарпанным столом сидел дежурный врач-токсиколог. Это был Аркадий — старый приятель Гранина еще по тем временам, когда майор только начинал топтать асфальт молодым опером. Врач с землисто-серым от хронического недосыпа лицом механически жевал остывший бутерброд, немигающе уставившись воспаленными, красными глазами в медицинскую карту. Увидев ввалившегося в ординаторскую мокрого насквозь следователя, токсиколог даже не вздрогнул. Экстренная ночная медицина давно выжгла в нем любую способность удивляться трагедиям.