— Это была не моя идея, Гранин, — ее голос напоминал шелест сухих листьев. Каждое слово давалось ей с мучительной болью в обожженном зондом пищеводе. — Я не собиралась убивать себя. Я до последнего ждала. Надеялась, что Артур позвонит. Но вместо него…
Она прервалась, судорожно глотая пересохшим ртом спертый больничный воздух.
— Вчера поздно вечером в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок — там стоял Олег Воронов. Начальник службы безопасности Смирнова. Я его хорошо знала. Он был один. Сказал, что принес вести от мужа. Я, дура, открыла замок.
Ее пальцы, исколотые иглами катетеров, до побеления костяшек скомкали край казенной простыни.
— Он вошел абсолютно спокойно. Принес бутылку элитного вина и поставил на стол. А потом молча достал из внутреннего кармана телефон и открыл галерею. Показал мне фотографию. Артур лежал на шершавом бетоне в луже крови. Его голова была проломлена, но я сразу узнала пальто и пуговицы. Это была метеостанция, майор. Воронов стоял, смотрел, как меня колотит дрожью, и улыбался. Затем он достал из кармана блистер. Тридцать таблеток мощного фенобарбитала. И положил его на стол.
Липинская посмотрела на следователя с первобытным, парализующим ужасом, перед которым меркли любые физические пытки. Это был кристаллизованный страх человека, осознавшего свое абсолютное бесправие перед беспощадным криминальным синдикатом, слившимся с государственной властью.
— Воронов налил вино в бокал и сказал это таким ровным тоном, будто зачитывал прогноз погоды, — прошептала Елена, и ее потухший взгляд безумно заметался по потолку. — «Либо ты сейчас, прямо при мне, глотаешь все это и запиваешь вином, уходя тихо, как скорбящая вдова. Либо завтра утром тебя найдут в ледяном заливе вслед за мужем. А твоя парализованная мать, которая лежит в платном пансионате… к ней в палату совершенно случайно зайдет пьяный санитар и споткнется о провод аппарата жизнеобеспечения».
Смирнов педантично зачищал концы. Тотально, безжалостно. Министерская комиссия, которая должна приехать принимать дамбу, не должна найти никаких следов и сомневающихся вдов. Только подписанные акты, миллиарды откатов и мертвую тишину.
— Я выдавила таблетки, — монотонно продолжила Липинская. — Воронов смотрел, пока я глотала их одну за другой и запивала вином. Он подождал десять минут, убедился, что меня начало клонить в сон, тщательно протер бокал и спокойно ушел, заперев дверь моим же ключом снаружи. Я знала, что у меня есть полчаса до комы. Я поползла в спальню. У меня оставалась только одна надежда. Мой пес, спаниель Чарли. Он ненавидит быть запертым один. Я закрыла его в спальне, легла на пол и стала ждать. Я знала, что как только перестану отзываться на его скуление, он начнет истошно выть на весь подъезд. А соседка снизу страдает бессонницей… Я молилась, чтобы она вызвала МЧС до того, как таблетки остановят мое сердце.
Гранин молчал. Слова утешения здесь были совершенно неуместны, пусты и откровенно фальшивы. Эта измученная, сломленная женщина только что дала ему самое главное — прямые показания на цепного пса Смирнова, связывающие воедино всю кровавую цепь. Гранин сжимает ее холодную ладонь, поднимается и достает мобильный телефон.