В массивной зарешеченной клетке, отгороженной толстым пуленепробиваемым стеклом, сидели Виктор Смирнов и Олег Воронов. От прежней надменной лощености строительного магната не осталось и следа. Смирнов сильно осунулся, постарел на десяток лет, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, безошибочно выдающий обитателей следственных изоляторов. Он абсолютно безучастно смотрел в паркетный пол, нервно теребя оторванную пуговицу на мятом пиджаке без галстука. Воронов сидел рядом, ссутулившись и пряча глаза от ярких вспышек. Вокруг них, словно карточный домик, стремительно рассыпалась вся городская элита. Система, десятилетиями сытно кормившаяся из рук влиятельного олигарха, теперь безжалостно пожирала его самого, инстинктивно отсекая зараженные органы ради спасения.
Судья в черной мантии монотонно, лишенным человеческих эмоций голосом зачитывал постановление. Сухой, казенный язык судебного эпилога звучал весомее голливудских фанфар и пафоса. Торжество закона вершилось буднично, в жестких рамках процессуального кодекса. Суд постановил избрать в отношении Смирнова и Воронова меру пресечения в виде заключения под стражу без права выхода под залог. Следом судья огласил постановление о возбуждении уголовных дел против ряда чиновников мэрии за коррупцию при строительстве дамбы. Круговая порука дала трещину. Полковник Бабич в этом списке не фигурировал. Хитрая система выдавила его молча и без почестей — он подал рапорт об отставке по собственному желанию на следующий день после ареста Смирнова, навсегда исчезнув в безликой массе.
Родион Гранин тихо сидел на старой скамье в последнем ряду зала. Он был одет в свое старое, потертое драповое пальто, воротник которого был поднят. Майор не чувствовал ни триумфа, ни сладкого злорадства победителя. Внутри него образовалась огромная, холодная зияющая пустота. Все его существо выгорело дотла в этом неравном противостоянии. Осталась лишь колоссальная, опустошающая усталость, которая давила на плечи физическим грузом, да непрекращающийся монотонный звон в ушах — тяжелое эхо бессонных недель, нервного истощения и медленно заживающего сотрясения мозга. Ребра, стянутые медицинским корсетом, все еще напоминали о себе ноющей тупой болью. Правосудие свершилось, но цена победы оказалась невероятно высока. Погибшего бродягу Вьюна и архитектора Липинского уже не вернуть.
— …руководствуясь статьями девяносто седьмой, девяносто девятой и сто восьмой Уголовно-процессуального кодекса РФ, суд постановил… — сухой голос судьи эхом отскакивал от выкрашенных стен. — Данное постановление может быть обжаловано в течение трех суток. Судебное заседание объявляется закрытым.
Резкий удар судейского молотка гулко разнесся по залу, ставя окончательную точку в этом громком уголовном деле. Журналисты мгновенно сорвались с мест, шумно выкрикивая вопросы. Подсудимых в наручниках под плотным конвоем приставов поспешно повели к заднему выходу. Гранин тяжело, с усилием опираясь обеими руками о край отполированной скамьи, медленно поднимается со своего места. Он не смотрит ни на слепящие вспышки камер, ни на уводимых арестованных. Майор молча разворачивается спиной к возбужденной толпе, толкает плечом дубовую дверь и выходит в тихий заснеженный, продуваемый ледяным северным ветром сквер перед судом.