— Ты уж определись, — он скосил на меня взгляд, полный спокойной насмешки, которая подозрительно шла ему больше, чем следовало, — кем ты меня считаешь, бесполезным ребёнком или вседозволенным гением. Если бы Рэйв мне правда доверял всё, тогда я хотя бы знал, какого хрена вы вообще работаете вместе и над чем именно.
Я даже притормозила на полшага и повернулась к нему. Не из-за слов как таковых, а из-за того, как они были сказаны. Вроде ничего особенного, обычная колкость, жалоба младшего брата на старшего, немного обиды, немного самоиронии. Но в этом было столько взрослой трезвости, что меня это в который раз за вечер смутило.
— Что? — Спросил он, заметив мой взгляд.
— К тому, что ты ругаешься, мне ещё придётся привыкнуть, — я непроизвольно усмехнулась. — Арданни Тивир больше не бьёт тебя по губам?
— Ты что, — парень вдруг по-доброму улыбнулся, и в голосе зазвенело веселье. — При них я белый и пушистый. Самый воспитанный из воспитанных. Или, как говорит бабушка… — тут он с совершенно неожиданным актёрским удовольствием передразнил дребезжащий, старческий, немного растянутый тон: — “Точная копия нашего Рэйвика в юности”.
Я рассмеялась вместе с ним, и на одну минуту, ровно на длину этого маленького мгновения, грязный город вокруг отступил и стал просто фоном, а мы снова превратились в тех двоих, которые мечтали о дне выхода из тени нашего народа. На миг в этом молодом мужчине проступил тот старый Фискер, которого я всё ещё искала в новом лице, и это отозвалось невероятным теплом под рёбрами.
— Так себе комплимент, — заметила я, уняв смех.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Фискер. — Не говори только, что теперь ненавидишь его просто потому, что он твой бывший.
А вот этот вопрос уже попал глубже, чем я бы хотела. Я даже слегка приподняла брови, не сразу находя внутри себя ответ, и это, вероятно, выглядело куда откровеннее, чем я планировала. Да, Фискер пару раз становился свидетелем наших разговоров про Нерв и был рядом в тот период, когда Эи настойчиво и фанатично пытался убедить меня имплантировать эту дрянь. Фиск тогда пытался уговорить его, что это плохая идея, если я сопротивляюсь настолько яростно. Но знал ли он, чем всё закончилось? Был ли он в числе тех, кто видел последствия? Кто вообще знал, что вживление всё-таки произошло?
Я из того отрезка времени ничего не помнила. После операции у меня в памяти осталось не повествование, а дыры, клочья, тишина такой плотности, что от одного воспоминания о ней до сих пор сводило внутренности. Оглушающая, выматывающая, совершенно нечеловеческая тишина, из которой потом пришлось собирать себя заново. Я не могла быть уверена, кто именно в доме Рэйвера был посвящён в то, что произошло на самом деле, а кто получил аккуратно отредактированную этичную версию. И, если судить по тому, что после этого не последовало никакого публичного скандала с Nevra, не было никакого разбирательства или громкого процесса, всё действительно оказалось заперто под очень надёжный и тяжёлый замок.
У меня в голове вдруг встала на место одна неприятная, но совершенно логичная мысль. Я никогда раньше не смотрела на это с такой стороны, потому что после «выздоровления» стремилась как можно быстрее забыть всё случившееся. Но теперь, оглядываясь назад уже не как жертва, а как человек, который давно привык мыслить под другим углом, я вдруг поняла очевидное: я просто не была достаточно значима, чтобы из-за моей смерти разнести к чёртовой матери репутацию огромной корпорации. Не то чтобы я этого хотела… Совершенно не хотела, чтобы из моего трупа сделали знамя против прогресса. Но логика здесь была слишком проста, чтобы её не увидеть.