Я была стерильной женщиной, любовницей Мавурик, неудобной частью его личной жизни. Моя смерть не была для него трагедией такой величины, из-за которой Nevra пришлось бы трясти на государственном уровне, ломая репутацию, инвестиции, контракты и безопасность всей их структуры. И вот это, пожалуй, объясняло куда больше, чем я когда-либо хотела понимать о том времени.
— Что, всё-таки ненавидишь? — Заметив явную перемену в моём взгляде, осторожнее поинтересовался Фиск, но ещё пытался сохранить весёлую ноту, которую мы так внезапно поймали.
Я замешкалась всего на секунду, внезапно осознав как трудно решить, сколько именно правды я готова ему отдать. (Ха-ха, так их семейная скрытность заразительна?) Фискер не был посторонним, и в этом-то и заключалась главная проблема. Стоило ли мне умолчать подробности четырехлетней давности и не бередить старые раны? Или выложить всё как есть, чтобы он понял меня чуточку лучше? Кажется, уже нет смысла решать этот вопрос, потому что я уже и так выдала слишком много одной только своей реакцией на его вопрос, чтобы теперь отделаться сухим “да” или “нет” и не выглядеть при этом либо идиоткой, либо совсем уж законченной лгуньей.
— Он вживил мне Невру, — спокойно констатировала я, глядя в сторону, на живущий своей жизнью и дышащий едкими газами переулок. — Спасло меня только чудо и связи матери. Как ещё я, по-твоему, должна к нему относиться?
Собравшись с мыслями, я всё же повернула голову и поймала его лицо… точнее, голографическую маску поверх лица. В его раздробленных на множество цветовых линий глазах нехотя плескалась очень человеческая неловкая попытка собрать в одно целое лояльность ко мне и лояльность к брату. Он замялся всего на долю секунды, но я смогла заметить то, как он осторожничает с формулировкой.
— Да, — проговорил тише, чем раньше, — я знаю. Это было… дерьмово. Но он ведь не знал, почему у тебя противопоказания к имплантату.
— Это не оправдывает его хотя бы потому, чтоЯ просила этого не делать, — ровно ответила я, не давая права на развитие этой драмы.
И между нами снова повисло молчание. Мы шли бок о бок, и каждый из нас, похоже, пережёвывал свои собственные выводы.
— Может, ты и права, — через какое-то время ещё аккуратнее заговорил парень, ненавязчиво заглядывая мне в глаза. — Просто… я видел, как его это ломало. Как он пытался пережить твою смерть. Наверное, поэтому мне проще искать ему оправдания.
Что ж, зато это честно. Всегда куда легче прощать тех, чьи страдания ты видел лично, особенно если всё твоё сознание заточено на бережное отношение к людям. Хотя я по-прежнему не понимаю, о каких страданиях идёт речь, да и не хочу понимать.
— Я его не ненавижу, — легко покачала головой я, и это, как ни странно, было правдой, — просто теперь трезво оцениваю. Тогда из-за чувств я жила как в тумане, а сейчас вижу ясно и чётко. И работаю с ним только из необходимости. — Я выдержала короткую паузу и, не удержавшись, добавила ещё толику правды, раз уж мы так разоткровенничались: — Ну, и из-за гонорара, конечно – его обещали больше, чем баснословный.