Когда представитель нашего вида зачинает ребёнка, это не просто оплодотворение: он передаёт эмбриону практически всю свою сущность, весь тот особый внутренний код, который делает нас тем, чем мы являемся. Такой плод не может развиваться самостоятельно, — таков уж наш протокол защиты, — и потому развивается только вместе с человеческим зародышем, как его близнец, тень и мимикрирующее дополнение. Сначала возникает обычный человеческий ребёнок, а уже рядом с ним, подстраиваясь под него, вырастает наш. Мы рождаемся только в паре, а человечество давно привыкло к всплескам многоплодной беременности и иным последствиям пищевой химии, поэтому наше явление не выглядит подозрительным. Мать растит двух детей, не зная, что один из них на самом деле не вполне её. А мы, рождаясь, уже чувствуем Поток и знаем достаточно, чтобы понимать главное: кто мы, почему должны прятаться и зачем вообще продолжаем этот затянувшийся фарс под названием “нормальная человеческая жизнь”.
После зачатия тело взрослой особи СЭРА — то, что остаётся от него как от отдельной личности, — переходит в нечто вроде биологического автопилота и уходит туда, куда ему положено уйти – в ту самую лабораторию, где оно станет сырьём для поддержания системы, благодаря которой наш вид всё ещё существует. Это не жертва в высоком смысле слова, а программа выживания вида. Но новоиспеченную мать, в одночасье оставшуюся с близнецами в утробе и без любимого мужчины рядом, это вряд ли утешит…
Назвать это размножением трудно, ведь больше нас не становится (даже наоборот), но смысл наших жизней вовсе в этом и не состоит. Мы просто пытаемся не вымереть в ожидании того светлого дня, когда человечество наконец будет готово принять нашу помощь. И помогать всё время до этого момента из-за кулис, как, например, я помогала СК предотвращать цифровые атаки на государственные объекты.
В общем, по идее, вся суть заключается в том, что мужчина СЭРА должен вырасти, влиться в мир, принести пользу обществу, выполнить свою биологическую задачу и уйти. И вот здесь, как мы все могли заметить, я ходячий баг. Я родилась девочкой. И я испытываю слишком сильно те чувства, которые доступны людям и лишь издалека знакомы нашему народу. Я привязываюсь к близким, расстраиваюсь неудачам. Я люблю, скорблю и не воспринимаю свою миссию как холодную функцию. Я слишком живая для существа, которое, по сути, должно было быть намного ближе к совершенному инструменту, чем к эмоциональной идиотке, готовой положить душу на алтарь памяти о сестре и о мужчине, который едва её не убил. Но это отдельная трагикомедия, вспоминать о которой сейчас не совсем подходящее время.
Сейчас важнее другое. Если брат Рэйвера действительно принадлежал к нашему виду, многое встаёт на свои места: свежий шрам на его шее говорит о вживлении нейрочипа, из-за которого он потерял связь с Потоком и неимоверно страдал. За этим последовало разрушение психики и неконтролируемые попытки причинить себе вред лишь бы прекратить эту невыносимую внутреннюю тишину.
Когда Эи вживил мне Невру, я очнулась после наркоза и сначала даже не поняла, что именно не так. Всё выглядело обычным: потолок, свет, знакомая спальня, тяжесть собственного тела, тянущая боль в голове и шее. Но внутри было пусто. Поток исчез. Я не чувствовала фона мира, не ощущала привычного информационного давления, не улавливала даже самых слабых отголосков того, что всегда было со мной с рождения. Это была не просто тишина, а излом базовой реальности. И я бесповоротно слетела с катушек. Я не могла связно говорить, не понимала, что со мной делают, зачем вокруг люди и почему никто не чинит во мне то, что явно сломалось. У меня действительно были попытки убить себя. Не из романтического “я так больше не могу”, а из тупого, животного желания прекратить то состояние, в котором собственный мозг стал клеткой без воздуха.