По рядам пробежало перешёптывание. Такого термина в это время не было, но собравшиеся не были глупыми людьми и смысл слов поняли. Однако, в их головах не укладывалось, как можно такое о Рюриковичах, о родных дядях Великого князя…
— Воеводы, что покинули нас сегодня ночью, также нарекаются врагами! Они нарушили крестное целование, — рубила Мария Борисовна. — Они присягнули моему сыну, Великому князю Ивану Ивановичу, на площади в Кремле. А ночью, как тати, бежали. Мои девери ничем не лучше, а то и хуже! Они должны были оберегать волю покойного брата, но вместо этого, — сделала она паузу, — этой ночью устроили резню в стенах Кремля. А с врагами разговор короткий! — повысила она голос.
Мария Борисовна жестом подозвала дьяка, который с поклоном подал ей свиток.
— Слушайте мою волю, — она развернула пергамент. — За головы изменников Андрея и Бориса назначается награда. Тот, кто доставит их живыми или мёртвыми, получит пять тысяч рублей серебром.
В шатре враз стало тихо. Пять тысяч… это было больше, чем годовой доход многих удельных князей.
— Но это не всё, — Мария Борисовна обвела взглядом замерших тысячников. — Того, кто совершит этот подвиг, я жалую боярским чином, если он его не имеет. И дарую в вотчину земли предателей. Города Углич или Волок Ламский со всеми деревнями, угодьями и людьми перейдут в род того, кто восстановит справедливость.
Я внимательно следил за лицами воевод. Сначала там было недоверие. Потом удивление. А затем в глазах некоторых, особенно тех, кто был поплоше родом, но позлее нравом, начал разгораться жадный огонек.
Жадность. Старая добрая жадность. Во все времена она двигала прогресс, выигрывала войны и свергала королей куда эффективнее, чем честь или верность. И Мария Борисовна, с моей подачи, била точно в цель.
— Что до тех, кто ушёл с ними, — голос княгини стал ледяным. — Кто в ночи переправился через реку, предав своего государя ради посулов бунтовщиков… Им даётся срок. Три дня. Если они принесут мне головы Волоцкого и Углицкого, будут помилованы. И даже не лишатся своих постов. Однако, награды «в лице» Углича или Волок Ламского они не получат. — Она подняла руку, показывая три пальца. — Три дня, чтобы одуматься и вернуться под стяги законной власти.
Она опустила руку и ударила ладонью по столу.
— Но как только солнце сядет на третий день, каждый, кто остался на том берегу, объявляется изменником. Его вотчина, его дом, его земли и всё имущество будет забрано в казну без права возврата. Его семья лишится всего имущества, а их самих охолопят. Это же касается и воинов, что пошли за ними, от простого дружинника до сотника и тем более тысяцкого.
Это был мой ход. Большинство этих воинов, дворян, да даже детей боярских, служили не за идею «старины» или «Лествичного права». Они служили за землю. Земля кормила их, давала возможность купить коня и доспех. Отбери у служилого человека надел, и он никто. Служилый класс гордился своим положением. И стать холопом, да не одному, а со всеми родными, это был позор.
Я видел, как зашевелились, запереглядывались сотники. У многих на той стороне были братья, кумовья, сваты. Весть о конфискации полетит через реку быстрее стрелы. И заставит задуматься крепче, чем любые призывы к совести. Собственно, на это и был расчёт.