— А у меня еще дело есть. В Кремле.
Обратная дорога в Кремль была нелёгкой. Дождь усилился, превращая пыль под копытами в липкую грязь.
Оставалось ещё одно последнее дело, которое надо было решить.
Ряполовские…
Я оставил коня на конюшне и направился прямиком в княжеские покои. Стража у дверей молча расступилась, пропуская меня.
Мария Борисовна была в своей опочивальне.
— Дмитрий? — она слегка удивилась моему появлению. — Я думала ты отдыхаешь после тризны.
— Не до отдыха пока, — я поклонился. — Дело есть. Неотложное.
Она жестом указала на кресло напротив.
— Садись. Говори.
Я сел, положив руки на колени. Собрался с мыслями.
— Я сейчас с похорон еду, — начал я. — Хоронил тех, кто погиб вчера в порубе.
Она никак не отреагировала, только бровь чуть дрогнула.
— Но я не об этом, — продолжил я. — Я о живых. О тех, кто сейчас в темнице сидит. О Ратиборе и Любаве Ряполовских.
Лицо Марии Борисовны мгновенно закаменело.
— Присаживайся, — она кивнула на стул напротив.
Я сел. Дерево скрипнуло подо мной. Мария Борисовна встала, подошла к окну.
— Давай прямо, — сказала она. — Какой бы мне ни приходилось жесткой быть в последние дни, у меня не было другого выбора.
Я нахмурился. Что-то в ее тоне заставило меня напрячься.
— В смысле, не было другого выбора? — переспросил я.
Мария Борисовна посмотрела на меня так, словно я был наивным ребенком, не понимающим правил игры.
— Этой ночью им принесли вино с ядом на основе белладонны.
— Что⁈ — я вскочил из-за стола, опрокинув стул. — Они же… они же…
Я осекся. Кричать было нельзя. Стены в Кремле имели уши, и не одни.
— Они же бабушка и дедушка! — я выразительно указал взглядом на ее живот, скрытый складками траурного платья. — Это кровь твоего ребенка! Как ты могла⁈
Мария Борисовна даже не вздрогнула. Она с холодом смотрела на меня снизу-вверх.
— Ты думаешь, я не знаю об этом? — с ледяной яростью спросила она. — Думаешь, я не лежала без сна, думая, что так неправильно? Что это грех? Но, прежде чем осуждать, скажи: какой у меня был выбор?
Она сделала паузу, давая мне время всё осознать.
— Тем не менее, — продолжила она, чуть смягчив тон, — Любаве было предложено уйти в монастырь. Я дала ей шанс. Сказала, что она может принять постриг, уехать в глухой скит, где никто и никогда не узнает ее имени.
— И? — выдохнул я.
— Она отказалась, — просто ответила Мария. — Она сказала, что не оставит мужа. Что клятву давала перед Богом быть с ним в горе и в радости, и в смертный час его одного не бросит. Она решила разделить участь Ратибора.
Я медленно опустился обратно на стул, который пришлось поднять. В голове всплыли события последних минут, когда я их видел живыми… Любава, что пыталась спасти сына, а потом смотрела на меня с такой ненавистью… и Ратибора, который дрался до последнего.
— Перед смертью, — голос княгини стал тише, — с моего разрешения им принесли хорошей еды. Мяса, хлеба, фруктов. И кувшин с вином. Отравленным вином. Их поместили в одну из дальних спален в казематах, которую окружали доверенные люди моего брата. Я дала им возможность уйти без позора. Не предавая их смерти на площади при народе. Не под топором палача, не на дыбе. Они ушли безболезненно, просто уснув в объятиях друг друга. Это все, что я могла для них сделать.