Он вышел из-за стола, обошел его и положил тяжелую руку на плечо Афанасия. Дьяк вздрогнул…
— Ну, пойдем, Афоня, — ласково, отчего становилось еще страшнее, произнес Алексей. — Пойдем в прохладу, в темноту. Пообщаемся о делах наших грешных. Расскажешь мне, как дуб в кипарис превращается.
Афанасий не выдержал. Ноги у него подогнулись, и он сполз со скамьи прямо на пол, в ноги Шуйскому.
— Зачем, куда? Я с тобой никуда не пойду, Алексей Васильевич! — в последней, жалкой попытке взвизгнул он, но тут же осекся под тяжелым взглядом воеводы.
— Пойдешь, Афоня. Пойдешь и всё расскажешь, — припечатал Шуйский. — Где деньги, с кем делил, кому давал, как давал. И главное, где они сейчас.
Дьяк рыдал, размазывая сопли по лицу.
— Всё отдам! Всё, что есть! Только не в поруб!
Я переглянулся с Алексеем.
— Вот видишь, — сказал я, — даже на дыбу подвешивать не пришлось.
— Ну, мне, допустим, сейчас и не придется идти в поруб, — согласился Алексей, брезгливо отцепляя руки дьяка от своего сапога. — А вот Афоне придется. Посидит, подумает. Подождет, что решит с ним делать Великая княгиня.
— А она уже в курсе? — спросил я.
Алексей помрачнел.
— Да, — ответил он. — За несколько минут до твоего прихода она была здесь, вместе с моей матушкой и твоей женой.
Он помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Подозреваю, что он хотел в скором времени сбежать, — показал он на Афоню. — Да вот только забыл или не знал, что что нам скоро платить дань Большой Орде. В прошлом году нам повезло. Иван Васильевич договорился с Крымчаками, и те ударили Орде в спину. Но в этом году нам лучше заплатить. А то ещё больше крови русской прольётся.
— А по этому вопросу ты разговаривал с Марией Борисовной? — спросил я.
— Нет. Вначале решил узнать есть ли у нас вообще деньги, а уже потом вносить предложение.
— Мудро, — похвалил я Алексея. Честно, от него такого не ожидал.
— И сколько мы платим обычно?
— Три тысячи, — выдохнул Алексей. — И тут я выясняю, что денег нет, — закончил Алексей, глядя на рыдающего на полу Афанасия. — Совсем нет.
— Ясно, — произнес я, откидываясь на спинку жесткого стула. — Не ясно только одно.
Я повернулся к Афанасию, который все еще валялся в ногах у Шуйского, размазывая слезы по грязному полу.
— Афанасий, — заговорил я ровным, почти дружелюбным тоном. — Ты же человек неглупый. Понимаешь ведь, что в порубе ты всё равно сломаешься. С первого раза, со второго… Тебе развяжут язык. Дыба, раскалённые клещи, они, знаешь ли, красноречию очень способствуют.
Дьяк мелко затрясся, представив перспективу.
— Так скажи мне, мил человек, — продолжил я, наклоняясь к нему, — зачем терпеть боль, если её можно избежать? Зачем тебе каленым железом ребра трогать, если можно всё решить здесь и сейчас?
Афанасий поднял на меня заплаканные глаза.
— Шесть с половиной тысяч… — выдохнул он сипло. — Я закопал. Шесть с половиной.
Мы с Алексеем переглянулись. Сумма была огромная. Это ж сколько веса? Это ж телега, груженная серебром! * (от авторов: брали из расчёта рубль равен 28 грамм. Получается, что Афанасий украл 182 кг серебра).