— «Талант. Врёт и не краснеет», — подумал я.
Афанасий, видя, что с рындами вышло не очень убедительно, судорожно вытянул из стопки другую грамоту, мелко исписанную какой-то клинописью.
— А вот! Вот расходы скорбные! — воскликнул он, тыча в лист. — На похороны государя нашего, Ивана Васильевича! Четыре тысячи рубликов ушло! Четыре тысячи!
Я придвинул лист к себе. Почерк был отвратительный, словно курица лапой писала, специально, чтобы никто разобрать не мог. Но я разобрал.
— Гроб кипарисовый, из заморских земель привезенный… Свечи иерусалимские, воска чистого… Ткани шелка алойного… — читал Афанасий нараспев, словно пономарь в церкви. — Гроб-то один в сто целковых обошелся!
Шуйский, услышав это, смачно сплюнул на пол.
— Кипарисовый? — переспросил я. — И когда ж его доставить успели? Неужели заранее Великому князю гроб заказали? У тебя ТАМ, — показал я пальцем вверх, — источники имеются, а?
Дьяк молчал. Я лично видел тот гроб. Обычный дуб, свежеструганый, пахнущий лесом и смолой. Никакого кипариса там и в помине не было. А «ткани шелковые»? Да, кафтан на покойном был богатый, но это был его собственный кафтан, из сундука.
— Сто рублей за дубовый ящик, который сколотили наши же холопы? — спросил я, глядя Афанасию в переносицу. — Ты серьезно?
Дьяк затряс головой, но отступать ему было некуда. Он продолжал закапывать себя всё глубже.
— А венчание на княжение Ивана Ивановича? — не унимался вор. — Торжества, пиры для бояр и воевод! Раздача поминальных денег дружинам! Подарки митрополиту и епископам! Ещё три тысячи как в воду канули!
Я посмотрел на Алексея.
— Мне, право, хочется сейчас пойти к владыке Филиппу, — задумчиво произнес я, — и спросить, сколько же он получил поминальных? Только что от него вышел, а он мне про такую щедрость ни слова не сказал. И что-то мне подсказывает, Афанасий, что он не получил ни копейки. А врать митрополиту, это грех пострашнее воровства.
Афанасий побледнел еще сильнее, став цвета старого пергамента.
— И вот еще, — я вытащил из стопки еще один лист, который привлек мое внимание. — Провиант на Девичье поле.
Глаз начал дергаться. Я читал и не верил.
— «Пироги с вишней», — процитировал я. — «Строганина из стерляди», «Пряники медовые печатные», «Вина фряжские»…
Я вспомнил нашу еду в лагере. Солонина, каша, сухари. Вода из реки…
— Мы там чуть ли не черносливом в шоколаде питались, судя по твоим записям, — усмехнулся я, отшвыривая грамоту. — А я, дурак, всё пропустил. Жевал сухарь и не знал, что по ведомости ем пироги с вишней.
Афанасий замолчал. Аргументы у него кончились. Он сидел, вжавшись в лавку, и понимал, что игра проиграна.
Алексей медленно поднялся. Он навис над столом, как медведь над добычей.
— Ну что, Дима? — спросил он, не сводя глаз с дьяка. — Ты пойдешь со мной в поруб? Пообщаемся с ним по душам? Там у нас инструменты есть… клещи, иглы. Развяжем язык, если он вдруг присох.
Я лениво потянулся, хрустнув суставами.
— Не, Лёш. Я думаю ты тут и сам справишься. Чего мне время тратить? Всё и так ясно.
— Справлюсь, — кивнул Шуйский.