— Значит, растянемся, — задумчиво сказал Бледный-старший. — Колонна длинная будет.
— И уязвимая, — добавил я. — Самое паршивое, переходить придётся ночью. Днём нас заметят ещё на подходе, с нашей стороны лес там редкий у воды. А ночью… сами понимаете. Один оступился и поминай как звали.
— Но более лучшей возможности у нас нет, — уже готовый прямо сейчас вскочить с саблей на голо, произнёс Шуйский.
План вырисовывался простой и дерзкий. Основная часть войска, около десяти тысяч всадников, наш ударный кулак, должна была скрытно уйти к броду и переправиться на тот берег. Пехота и часть стрелков оставались в лагере, чтобы создавать видимость присутствия всей армии.
— Риск огромный, — покачал головой Пронский. — Если они прознают, что мы ушли… Если ударят по нам на переправе…
— Не прознают, — сказал я. — Если мы всё сделаем правильно.
* * *
На следующий день работа закипела с самого рассвета. Но это была не та суета, что обычно предшествует сражению. Мы действовали тихо.
Первым делом я потребовал выставить дополнительные дозоры. Не просто часовых по периметру, а полноценные разъезды, которые кольцом охватили наш лагерь со стороны леса и поля.
— Ни одна живая душа не должна покинуть лагерь, — инструктировал я отобранных для этого воинов из дружин Шуйского и Бледного. Тех, кто пользовались их доверием. — Мне плевать, кто это будет: купцы, дьячки или сам Господь Бог. Всех заворачивать назад. Кто будет упорствовать или пытаться проскользнуть лесом, вязать и вместе с вещами ко мне.
Я знал, что в такой огромной толпе людей обязательно найдутся глаза и уши врага. Предатели, купленные за золото, или просто трусы, решившие выслужиться перед Углицким. Если хоть один из них доберётся до реки и пустит стрелу с запиской или просто перемахнёт на тот берег, наш план провалится.
К реке тоже выставили усиленные посты. Любого, кто просто подходил к воде без приказа, гнали в шею.
— Шум! — говорил я сотникам, остававшимся в лагере. — Мне нужен шум!
Мы не могли просто свернуть шатры и уйти. Враг должен был верить, что мы всё ещё здесь. Поэтому костры в этот вечер горели ярче обычного. Я приказал не жалеть дров. Дым столбом поднимался к небу, создавая плотную завесу.
А ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, начались сборы.
Это было самое сложное. Десять тысяч человек и столько же коней нужно было снять с места так, чтобы с того берега ничего не заметили.
Мы уходили маленькими группами. По десятку, по два. Тоненьким ручейком они вытекали из лагеря в сторону леса, стараясь держаться в тени деревьев и за шатрами. Никаких факелов, никаких громких команд. Всё жестами, шёпотом, на одних нервах.
Я стоял у края лагеря, провожая взглядами уходящих бойцов, и молился про себя, чтобы противник сейчас был занят пьянкой или спорами, а не всматривался в наш берег.
Когда стемнело окончательно, мы двинулись.
Скорость была черепашьей. Ехать по ночному лесу без света, когда вокруг тысячи коней, то ещё удовольствие. Ветки хлестали по лицу, кони фыркали и спотыкались о корни. Мы шли почти на ощупь, ориентируясь на спину впереди идущего.