Я смотрел на него и понимал, что между нами сейчас лежит пропасть шире, чем эта дорога. С одной стороны… я, человек из двадцать первого века, для которого дети, это святое, вне сословий и цвета кожи. С другой, он… сын своего времени, для которого чистота рода важнее жизни собственного отпрыска.
Да и кто я такой, чтобы его судить? Разве я сам образец морали?
Вскоре Ярослав вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал по правой дороге, в сопровождении пары своих слуг. Я смотрел ему вслед, пока пыль не скрыла всадников, и чувствовал странную горечь. Я понимал его резоны, но принять не мог.
С другой стороны, я знал, что Нува, как и ребёнок, ни в чём не будет нуждаться. Уж я об этом позабочусь.
* * *
К слову, Анфиса стала настоящей звездой нашего каравана.
Она ехала в отдельной телеге, устланной перинами, которую я выделил специально для неё, и няньки. Но часто я забирал её к себе в седло или мы с Алёной брали её в возок.
Дети удивительные существа. В полтора года память у них короткая, как у рыбки. Марьяна и Ванька стерлись из её головки, словно их и не было. Зато появился я.
— Папа! Папа! — звенело над дорогой, стоило мне только приблизиться.
Это слово грело мне душу сильнее, чем любой титул. Я старался быть хорошим отцом, насколько это возможно в походных условиях. В одной из деревень выменял на горсть соли деревянную лошадку на колесиках и тряпичную куклу.
Анфиса была в восторге.
А вот с Алёной у неё отношения складывались… своеобразно.
Алёна старалась. Честно старалась держать марку «строгой, но справедливой мачехи», а точнее «тётушки», как она сама себя позиционировала. Но Анфиса, в силу возраста и детской непосредственности, плевала на все эти условности.
Для неё красивая тётя, которая едет в одной повозке с папой, могла быть только одним человеком.
— Мама! — радостно тыкала Анфиса пальцем в Алёну, когда та в очередной раз давала ей пряник или поправляла платочек.
Алёна дергалась, как от удара током.
— Нет, Анфиса, — терпеливо, но с нажимом поправляла она. — Я не мама. Я тётя Алёна. Скажи: тё-тя А-лё-на.
Анфиса смотрела на неё своими огромными голубыми глазами, моргала, обдумывая информацию.
— Тётя… — послушно повторяла она.
— Вот, молодец! — сияла Алёна. — Правильно. Тётя.
— Тётя… Мама! — радостно заключала Анфиса, хлопая в ладоши, довольная своим логическим выводом.
Я, ехавший рядом верхом, прыскал в кулак, стараясь не заржать в голос. Алёна метала в меня молнии взглядом.
— Тебе смешно, да? — шипела она. — Воспитывай дочь! Объясни ей!
— Она же маленькая, Алён, — разводил я руками. — Для неё сейчас все добрые тёти — мамы. Перерастет.
Но самый запоминающийся случай произошел на одном из привалов, когда до Курмыша оставалось дня два пути.
Мы обедали на расстеленном ковре. Трапезничали мы втроем я, Алёна и Анфиса.
Алёна была в новом, дорогом летнике, который берегла для въезда в город. Анфиса возилась рядом с деревянной лошадкой.
— Дима, передай мне, пожалуйста, кувшин, — попросила Алёна.
Я потянулся за квасом. В этот момент Анфиса, видимо, решила, что лошадке нужно летать. Она с размаху, с истинно богатырской силой, запустила игрушку в воздух.