Анфиса заливисто хохотала, пытаясь отобрать куклу.
Алёна улыбалась. Не той ядовитой улыбкой, которой одаривала меня последнюю неделю, а искренне и тепло. Она поправила выбившуюся прядь у девочки, погладила её по голове.
Я стоял там, в коридоре, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которая была взведена все эти дни. Она приняла её. Несмотря на ревность, на обиду, на «месть», она приняла мою дочь.
Я не стал входить, чтобы не спугнуть момент. Тихонько отступил назад и спустился вниз, насвистывая какой-то мотив.
Пусть дразнит. Пусть кусается. Главное, что сердце у неё на месте. А с остальным мы разберёмся. В Курмыше и стены помогают, и ночи там темнее. Договоримся.
Наконец-то мы отправились в путь.
В прежние времена путь до Курмыша я преодолевал куда быстрее, налегке, с небольшой дружиной. Но сейчас мы ползли с черепашьей скоростью.
Два километра. Именно на столько растянулся наш караван. Скрип колес, ржание лошадей, мычание коров, плач детей, гомон сотен голосов, всё это сливалось в единый гул, который висел над нами с рассвета до заката. Шутка ли, почти три сотни душ. Тут и мои верные курмышане, возвращающиеся с победой, и бывшие пленники, что рискнули поверить мне и привезли свои семьи.
Это «великое переселение народов» легло на мои плечи тяжким грузом. Финансово, разумеется. И я был рад, что Мария Борисовна всё-таки выделила из казны пятьсот рублей серебром за мои «рыси». И хоть я рассчитывал получить в два раза больше, но был рад и им… учитывая вообще ситуацию с казной.
Я радовался, что наконец-то отправились домой. Но, признаюсь честно, мои мысли занимало совсем другое.
Алёна.
Моя «холодная война» с женой, начавшаяся ещё в Москве, продолжалась и в первые дни пути. Она ехала в своем возке, иногда выходила подышать, но держалась подчеркнуто отстраненно. Однако дорога… она меняет людей. Здесь нет толстых стен, нет множества комнат, где можно спрятаться. Есть только небо, лес и мы.
Алёна любила лошадей. Я знал это, и в один из дней, когда особенно солнце припекало, а дорога вилась через живописную березовую рощу, я подъехал к её возку, ведя вна поводу её любимого аргамака.
— Не желаешь проветриться, душа моя? — спросил я. — В возке, чай, душно.
Она посмотрела, а в глазах боролись гордость и желание. Желание победило.
— Желаю, — коротко ответила она.
Когда она оказалась в седле, её словно подменили. Спина выпрямилась, щеки порозовели. Мы отъехали от каравана, сначала недалеко, держась в пределах видимости дозоров. Но кони, застоявшиеся без галопа, просили скорости.
— А давай, кто быстрее до той дубравы! — вдруг крикнула Алёна, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который я так любил.
Она, не дожидаясь ответа, ударила пятками бока коня и рванула с места.
— Ах ты, хитрюга! — рассмеялся я и дал шпоры Бурану.
Ветер свистел в ушах. Мы неслись галопом, перепрыгивая через поваленные стволы, и влетели в лес, оставив караван далеко позади. Алёна придержала коня на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском. Она тяжело дышала, разрумянившаяся, с растрепавшейся косой.