Глаза у мальчишки горели таким восторгом, что мне даже неловко стало. Для него я был, наверное, кем-то вроде архангела Михаила, спустившегося с небес.
Но самым сложным испытанием этих недель были не казни, не переговоры и не медицина. Самым сложным была моя собственная жена.
Алёна решила поиграть.
Видимо, новость о дочери и моё «предательство» до свадьбы задели её гордость сильнее, чем она показывала на людях. И она избрала тактику, которой позавидовал бы любой стратег. Она решила дразнить меня, но к телу своему не подпускать.
Сначала меня это даже забавляло. Всё-таки от женщин этого времени ожидать такого поведения было нельзя. Они все росли в почитании отца, мужа, «да убоится жена мужа своего» и всего этого домостроевского бреда… А Алёна была другой. Свободолюбивой, с характером. Дочь своего отца, в конце концов. И я не собирался… вернее, не хотел, чтобы она была другой. Мне не нужна была покорная кукла.
Но ведь чертовка знала, что делала!
Стоило нам остаться одним в опочивальне, как начинался спектакль. То она потянется как кошечка, так, что тонкая сорочка натянется на груди, подчеркивая все приятные глазу изгибы. То томно вздохнёт, расчёсывая волосы у зеркала, бросая на меня взгляды через плечо. То «случайно» уронит что-то, нагибаясь так, что у меня пересыхало в горле.
Пару раз я, каюсь, не выдерживал. Пытался перевести игру в борьбу, обнимал её, стараясь поцеловать. Но Алёна не собиралась сдаваться.
Сценарий был всегда один. Сначала она вроде бы подавалась, отвечала на поцелуй… а потом — цап!
Зубы у неё были острые. Кусалась она больно, до синяков.
— Ау! — отскакивал я, потирая укушенную губу или плечо.
— Не трогай, — шипела она с ехидной улыбкой, в которой не было ни капли страха. — Я же предупреждала.
А если моя рука, осмелев, оказывалась под сорочкой, она тут же перехватывала запястье.
— Только попробуй, — шептала она. — Закричу. Так закричу, что вся дворня сбежится. И тётушка Анна прибежит. Хочешь позора?
И по глазам я видел, не шутит. Закричит и устроит скандал.
Помучившись так с неделю и заработав пару синяков и хроническое недосыпание, я понял, что тактика лобовой атаки тут не работает. Ну что ж, дорогая, в эту игру можно играть вдвоём. И там, где ты училась, я преподавал.
Я сменил стратегию и перестал обращать на неё внимание.
Полностью.
Она потягивается? Я изучаю потолок или отворачиваюсь в другую сторону. Она вздыхает? Я храплю. Она ходит передо мной в одной сорочке? Я делаю вид, что не замечаю этого.
Она фыркала, злилась, топала ножкой, но я был непробиваем, как крепостная стена.
Эта холодная война продолжалась до последних дней перед отъездом. А потом лёд тронулся.
Но не так, как вы подумали!
Однажды вечером, вернувшись на подворье Шуйских, я поднялся на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта. Я, стараясь не шуметь, подошел ближе и заглянул в щель.
Няньки не было видно. Зато на ковре, рядом с Анфисой, сидела Алёна. Она держала в руках какую-то тряпичную куклу и говорила смешным, писклявым голосом:
— … и тогда зайчик сказал: «Не бойся, лисичка, я тебя морковкой угощу!»