— Сюда, милая, сюда, — бережно направляла меня как маленького ребёнка подруга.
Я понимала, что сейчас встречусь с предателями глазами, сразу с обоими, но всё равно испытала невероятное потрясение и боль, когда наши взгляды пересеклись.
Смех Милы оборвался. Вадим застыл на месте. А я села в кресло, которое так кстати оказалось рядом — просто упала. Не могла стоять. Меня словно толкнули в грудь, и я потеряла равновесие — такая сильная была боль.
— Что она тут делает, Вадим? — вцепилась Мила в руку моего мужа. — Ты что — не объяснил ей, что теперь это наша квартира?
— Помолчи, Мила, — тихо сказал ей Вадим и обратился ко мне. — Арина, я знаю, что ты сейчас скажешь: что эта квартира принадлежит и тебе по закону. Это так. Но мы же не можем жить все вместе, правда же?
— Вместе — не можем, — ответила я как робот.
Глупый вопрос. Очень глупый. А что — если бы я сказала, что не против жить втроём или мне некуда было бы пойти, он всё равно оставил бы её здесь?
— Ну поэтому ты должна понимать, что… Тебе нужно уйти, — продолжил он.Муж буквально выгонял меня из собственного дома. Ради той, кого я считала сестрой. Выгоняет, как надоевшую собаку, которая писала на ковёр, не дожидаясь прогулки, хозяину это всё надоело терпеть, и он просто завёл другую… А старую — вон. И не жалко даже.
— Ты же не выставишь на улицу собственного племянника? — изогнул Вадим одну бровь.
Я не думаю, что у меня есть силы вообще кого бы то ни было выставить вон.
Не в том состоянии. Только меня выставить можно легко и играючи.
— Так ты с вещами уже, Арин? — заметил в руках Олеси сумку с вещами неверный супруг.
Я развела руками, не желая тратить последние силы на озвучивание очевидного.
Не думает же он, что я его обворовала? Конечно же, там мои вещи.
— Вот видишь, какая ты умница, — улыбнулся он мне словно несмышлённому ребёнку. — Ты всё сама понимаешь. Остальное Мила соберёт, заберёшь позже. Да?
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как снова душат подступающие слёзы. Я больше не могла это слушать, терпеть это унижение и находиться тут.
Я молча встала и пошла в коридор.
В висках стучало лишь одно: уйти отсюда как можно скорее.
10.
— Ты слышала? Ты слышала, что он сказал? — повторяла я на улице, как заведённая.
На смену апатии пришло какое-то странное возбуждение, Олеся не могла усадить меня в машину.
— Слышала, конечно… Гад какой, — цедила сквозь зубы подруга. — Столько лет его знаю и никогда бы не подумала, что он такой вот…
— А Мила? Как она поступила со мной? И сейчас молчлала стояла, пока меня из дома выгоняли.
— Ну а что ей? Ей всё это на руку… Это же ЕЁ теперь мужчина, и ЕЁ дом.
Я услышала эти жестокие слова и осела на лавочку. Закрыла лицо руками и заплакала. Горько, громко, навзрыд — как ребёнок.
Мне было так больно и плохо, что держать себя в руках я не могла. Было совершенно плевать, что я на улице нахожусь, вечернее время и люди спешат с работы домой. Паркуются возле дома, идут мимо меня и оглядываются.
Пусть смотрят… Можно подумать, им никогда не было плохо, они никогда не плакали так же горько и навзрыд.