Наконец я оказываюсь на тихой неприметной улочке Виа делле Конвертите, уютно расположившейся в окрестностях Пантеона. Ещё издалека моё зрение выхватывает девушку. Она лежит недалеко от дороги, раскинув руки в стороны и откинув голову назад, словно застыв в сладкой истоме.
Возникает извращённое желание приблизиться, увидеть её лицо. Не знаю, зачем мне это. Может, чтобы лишний раз убедиться, что я чудовище? Словно эта девушка, явившаяся будто из самого посмертия, одним своим безжизненным телом может сообщить мне, каким ничтожеством я стал.
Секунды не нужно — мне достаточно одного мгновения, чтобы оказаться рядом. Я опускаюсь на землю и с каким‑то болезненным любопытством смотрю на несчастную, которая ещё несколько часов назад радовалась жизни с горячей кровью, бегущей по венам, и живостью во взгляде. О да, я наверняка знаю, что так оно и было. Морщинки‑лучики у глаз и едва заметные ямочки на щеках говорят мне, что она часто смеялась.
Но сейчас её лицо — словно восковая маска. Такое же белое и безжизненное.
— Друг мой, у тебя удивительная тяга к трупам. Зачем они тебе? Это всего лишь утратившее свою ценность скопление мышц, костей и внутренностей. И не более того.
— Это твоя работа?
Хочется зарычать, броситься вперёд — но я этого не делаю. И, наверно, никогда не решусь, ведь с создателями так не поступают.
— Конечно, нет. Я что, похож на сумасшедшего?
Маркус — высокий и жилистый брюнет, застывший в возрасте двадцати восьми лет и считающий это невероятным благословением небес (которые, по моему глубокому убеждению, уже должны были покарать всех нас), — выходит из темноты. Сняв фетровую шляпу, он делает мне шутливый поклон.
Как я его раньше не заметил? Наверное, запах старой крови перебил мой нюх.
Он приближается ко мне и опускается рядом с несчастной.
Возможно, у него тоже есть маниакальная тяга к созерцанию смерти? Только вот он будет это отрицать — я уверен.
— Я нашёл её минут десять назад, дружище. И она, как видишь, уже давно отправилась на встречу с Господом нашим.
— Но кто она? И почему в такое время суток оказалась одна на улице? Это нелогично: весь город прячется с приходом темноты. Ещё немного — и нам придётся врываться в их дома, чтобы добыть себе пропитание.
— Но ты ведь понимаешь, что это невозможно? Для этого тебе, дружище, придётся сначала напроситься к ним в дом… а уж потом устраивать веселье.
Маркус заходится в смехе, в котором, однако, нет ни капли радости. Он поворачивает лицо девушки чуть в сторону, чтобы разглядеть раны на её шее, а затем легко обхватывает холодную кисть, словно желая разглядеть каждый её пальчик.
— Ах, эти маленькие ручки… Такие молодые и такие натруженные, — Маркус поворачивает кисть девушки ладонью вверх и проводит по ней подушечками пальцев. — Видишь эти мозоли, друг мой? Она прачка. Возможно, задержалась допоздна где‑то, стараясь заработать чуть больше монет, чем обычно. Это её и сгубило. Бедняжка.
Но тон моего создателя меня не обманет: саму девушку ему не жаль. Скорее, Маркуса гложет досада, что убийца вновь от нас скрылся. Ещё пара‑тройка таких недель, ещё несколько трупов жертв на первых полосах городских газет — и нас всех ждёт заседание Совета.