Для меня это первая поездка, что я совершила на поезде с несколькими пересадками практически через всю Европу. Сначала мой путь лежал из родного Петербурга в Варшаву, затем в Вену, и последним отрезком пути стал поезд из Вены до самого Рима. Первые дни я радовалась видам из окна, словно ребёнок, но позже всё, что связано с поездом, начало постепенно утомлять. И вот я тут, наконец‑то в этом древнем городе с его богатой историей, и совершенно выжата, как лимон.
— Не хочешь ли ты мне рассказать, дорогая племянница, чем вызвано столь спешное решение отправиться к нам сюда погостить?
Этот вопрос мой дядя задаёт практически сразу, как только мы располагаемся в экипаже, что должен доставить нас в его просторный дом, расположенный практически в центре Рима.
Мне хочется уйти от ответа, но что‑то подсказывает, что лучше признаться во всём сразу, без обиняков, ведь дядя из тех людей, что будет допытываться снова и снова с той настойчивостью, с коей вода в реке точит камень.
— На самом деле это не столько моё решение, сколько моего батюшки. Именно он настоял на том, что я немедля должна поехать к брату, чтобы разгорающийся скандал, к которому я имею, стоит признаться, прямое отношение, успел затухнуть в самом зачатке.
— Ах, Софья, Софья, — выдаёт мой дядя, и уголки его губ ползут вверх так, что закрученные кончики усов становятся ещё выше, — ты всегда была неугомонным ребёнком. Что на этот раз ты могла совершить, что мой всегда спокойный и выдержанный брат отправил тебя сюда через всю Европу? Собралась замуж, не испросив на то отцовского благословения?
Ох уж эти мужчины и их взгляды! И дядя мой не исключение. Как и папенька, если уж быть точной. Первое, что им приходит в голову, — это замужество. Будто вся жизнь современной женщины должна строиться вокруг этой социальной конструкции.
Это было бы моё самое лёгкое прегрешение… Но нет. Я совершила большее. Попыталась получить разрешение выступить в Академии наук с речью о недопустимости отношения к женщинам как к приложению к мужчинам. Ожидаемо, моя задумка понравилась не всем. Из мужчин‑академиков — так точно никому. А вот женщины были бы в восторге. Я уверена.
Однако об этой моей «оплошности» быстро было доложено моему отцу. Но, боюсь, через пару дней он и сам бы об этом узнал из светских сплетен, что начали распространяться по городу, словно пожар.
2
— Софья, голубушка, как же я рада тебя видеть! — на пороге дома нас встречает моя тётка Агата Семёновна, и от её глаз, что лучатся искренней радостью от встречи и неподдельным радушием, сразу становится легче.
— Я также рада тебя видеть, тётушка, — тут же бросаюсь я в её объятия, — мы получили от вас весточку три месяца назад, и всё это время я ужасно за тебя переживала.
— Да полно тебе, голубушка, переживать за меня, — Агата Семёновна заходится натужным кашлем, и я ловлю себя на том, что невольно отстраняюсь от неё. Становится немного стыдно за свой порыв.
— Захворала я снова, потому и не смогла встретить тебя как положено вместе с мужем. Ты уж извини.
Моя тётушка смотрит на меня виноватым взглядом, и мне хочется кричать во всеуслышание, что в наше время женщинам не должно быть стыдно за то, что они не могут всё время быть здоровыми. Но меня не поймут. И даже тётка Агата не поймёт. И опыт с попыткой произнести пламенную речь с трибуны Академии доказал это наглядно.