Прачка… Что ж, это объясняет многое: и её достаточно скромное тёмно‑синее платье, и отсутствие каких‑либо украшений.
4
Я откладываю ворох газет от себя, словно это ядовитые змеи, способные ужалить в любой момент. Пять! Я пролистала пять газет — и во всех сообщается примерно одно и то же.
Девушки возвращаются домой и не доходят до места назначения. Все обескровлены — и даже не ограблены. Зверь или убийца? Но что это может быть за убийца, который способен лишить человека всей крови через два маленьких прокола размером со спичечную головку?
Наконец я слышу шум, доносящийся со стороны кабинета дяди, и понимаю, что он сейчас присоединится ко мне. Хоть кому‑то я смогу задать те вопросы, что в эту минуту буквально разрывают мою голову.
— Софья, что с тобой? — дядя садится на широкий диван, обитый красным бархатом, напротив меня и с недоумением вглядывается в моё, несомненно, побледневшее лицо. — Что‑то произошло, пока я отсутствовал? А где Агата?
— Агата Семёновна пошла распорядиться насчёт чая. Я же хотела спросить вот про это, — я хватаю стопку газет и практически бросаю её на невысокий столик между нами. — Что происходит в этом городе? Вы нам ничего не писали, ни словом не обмолвились. Безопасно ли вообще здесь жить? Не будет ли вам лучше вернуться обратно в Петербург?
— Софья, голубушка, не стоит придавать происходящему столь большого значения. Так можно себя и до нервного истощения довести, — дядя нарочито небрежно берёт одну из газет и пролистывает её, морщась при виде несчастной жертвы, запечатлённой на первой полосе «Римского вестника». — Ну к чему тебе эта информация? Это девицы из бедного района, что расположен на окраине Рима. На самом деле они все практически оттуда. Мы же живём в совершенно другой части города и не выходим из дома по ночам. Тебе, так уж точно, голубушка моя, не грозит никакой опасности.
— Так значит, если это девушки из бедной части города, то можно относиться к этому столь попустительски?! — моему возмущению в эту минуту и правда нет предела. Оно даже заставляет меня вскочить с места, чтобы наконец перевести ту бурю, что бушует у меня внутри, во что‑то деятельное. Хотя бы в ту же банальную ходьбу.
— Я не думала, дядюшка, что для тебя есть подобное разделение на социальные слои. Словно наличие или отсутствие средств у несчастных должно определять, имеют они право на жизнь или нет!
Что за напасть! Стоило мне только приехать в этот город, как я тут же сталкиваюсь с несправедливостью! Хочется хорошенько топнуть каблуком — да так, чтобы звук был слышен на главной городской площади. Но это бесполезно в мире, где всем заправляют мужчины. Меня всё равно никто не услышит. Ну, кроме дяди и ещё тётки. Однако это ничего не даст, а лишь покажет меня в непривлекательном свете. Не хочу, чтобы у окружающих сложилось обо мне мнение как о взбалмошной пустоголовой девице.
И именно поэтому приходится принять поражение и вновь сесть на тахту напротив дяди, который теперь смотрит на меня с долей неодобрения во взгляде своих мудрых не по годам серо‑голубых глаз.