— Понял. Меня там нет.
— Вот и славно. Работайте, Геннадий. У вас, говорят, мойка открывается. Хорошее дело — мойка. Чистота.
Он отключился первым, как всегда. Я посидел, послушал, как остывает двигатель. Разговоры с Захаровым оставляли послевкусие морской гальки: гладко, прохладно и непонятно, что под ней.
Аналитик внутри тем временем разложил услышанное по полкам. Полка первая, приятная: наверху довольны, значит, в ближайшее время меня не тронут и Дроздова доедят без моего участия. Полка вторая, рабочая: голосовые Каспаряна остаются в сейфе до сигнала. И полка третья, тревожная, самая верхняя: «затихарился». Артур, которого я знал много лет, затихал дважды. Первый раз — перед тем, как съесть долю Бельского. Второй — перед Мальдивами. Тишина у этого человека была агрегатным состоянием атаки. Экспертиза по письмам шла где-то в лабораториях, результат мог лечь на стол любой стороне и в любой день, и что Артур делал в своей тишине все эти недели, не знал, похоже, даже Захаров.
Я попробовал прикинуть за него, по старой памяти. Если бы я был Артуром — от этой конструкции меня каждый раз слегка мутило, но она работала, — я бы сейчас параллельно вёл два процесса. Публичный: юристы, экспертиза, заявления для прессы, поза оскорблённого партнёра. И тихий: список людей, у которых письма могли появиться физически. Почтовые штемпели, каналы доставки, посредники. Серик со своей конторой на Земляном Валу сидел где-то в середине этого списка, и оставалось надеяться, что сидел он там глубоко и неприметно. Дёргаться было поздно и вредно: любое моё движение в ту сторону рисовало стрелку на карте. Правильная тактика называлась скучно — жить свою жизнь. Мыть машины, подписывать ведомости, жарить шашлык. У скучной тактики имелся единственный недостаток: от неё сводило скулы.
Я вырулил на Садовое и, пока полз в потоке, набрал Дубки. Трубку бабушка взяла на пятом гудке, запыхавшаяся.
— Геночка! А я в огороде. Ты чего среди дня?
— Соскучился среди дня. И новость у меня: молоко доехало до адресата. Адресат просил передать, что тронут. Дословно.
— Тронут он. — По голосу я слышал, как она улыбается и как одновременно поджимает губы для строгости. — Ты ему скажи: пусть банку не вздумает возвращать пустую. Банка с возвратом — это к ссоре, а банка с гостинцем — к дружбе. Пусть положит чего-нибудь своего, московского. Только не конфет, их мне ты возишь.
— Передам. У него, боюсь, кроме промышленных фильтров, ничего своего нет.
— Вот фильтр пусть и кладёт! — Бабушка развеселилась. — У меня труба над печкой гудит, может, его фильтры помогут. Алиса, кстати, тебе кланяется. Мы с ней вчера твою мойку обсуждали. Она говорит: рентабельность у мойки выше, чем у шиномонтажа. Умница, всё-то она знает. Я ей говорю: рентабельность рентабельностью, а руки у внука золотые, это поважнее будет.
— И что Алиса?
— Согласилась! А куда она денется.
Разговор занял восемь минут, и после него Садовое кольцо сделалось заметно менее серым. Я довёз эту лёгкость до Варшавки, где позвонил Толян — голос у него был торжественный, как у диктора на параде.