— Зря отказался. Тогда я добавлю пятый пункт: если чувствуешь, что тебя несёт, — бери стакан и пей. С полным ртом ещё никто ничего лишнего не ляпнул.
— А если я весь чай выпью за первые десять минут?
— Попросишь ещё. Хозяину приятно, гостю передышка. Чаепитие, Дмитрий, вообще лучший переговорный инструмент после паузы.
До Подольска ехали сорок минут, и в дороге я настраивал себя едва ли не тщательнее, чем отца. Роль скучного помощника жала мне в плечах, я чувствовал это заранее. Двадцать лет я входил в переговорные первым, говорил последним и забирал со стола всё, что на нём лежало. Сегодня полагалось сидеть вторым номером, смотреть в листочек и переспрашивать термины. Ройтман называл это «быть скучным». Я называл это упражнением против шерсти и утешал себя тем, что у хорошего актёра роль дурачка считается сложной.
— Слушай, Гена. — Романов смотрел в окно, на серую ленту шоссе. — А если он спросит что-то, чего мы не репетировали?
— Спросит обязательно. На это есть универсальный ответ: «Надо посчитать». Работает на любой вопрос, кроме вопроса о погоде. Запомни главное: мы никуда не торопимся и ничего не боимся. Мы пришли пить чай и слушать. Говорить буду я, а ты — хозяин, который устал и делегировал.
— Хозяин, который устал. — Он усмехнулся. — Знаешь, что смешно? Я ведь правда устал. Тридцать лет тащу завод и первый раз еду на переговоры, где нужно молчать. Ощущение, скажу тебе, курортное.
— Вот и держись за него. И ещё. Он будет показывать, что знает про нас больше, чем мы думаем. Про завод, про тебя и меня, не исключаю, что даже про Тамару. Это стандартный приём: выложить осведомлённость на стол и посмотреть, кто дёрнется. Не дёргайся. Кивай, будто так и надо. Человек, которого не удивляет слежка, сам становится немного загадкой.
— А тебя не удивляет?
— Меня удивляет, когда её нет. — Я перестроился в правый ряд, пропуская фуру.
Романов хмыкнул и замолчал до самого Подольска. Уже на въезде в промзону он вдруг сказал:
— Светлане на даче хорошо. Охрана докладывает: гуляет с коляской, вчера пекла что-то. Я к чему — ты спрашивал, не в тягость ли. Не в тягость. Дом стоял пустой, пусть хоть подышит.
Я кивнул и ничего не ответил. Про Светлану мы говорили редко и вполголоса даже наедине, и от этой его будничной заботы у меня в который раз потеплело где-то под рёбрами. Человек, простоявший сорок минут у чужого подъезда и не поднявшийся, теперь без единого вопроса отдал дом женщине, которую ни разу не видел. Люди умеют дозревать. Жаль, что счёт обычно идёт на десятилетия.
* * *
Офис «АвтоЛайна» занимал двухэтажное административное здание на краю подольской промзоны. Перед входом лежала свежая плитка, на флагштоке висело полотнище с логотипом, а газон вокруг парковки был подстрижен с армейской ровностью. Порядок здесь любили в его внешних проявлениях.
Внутри нас встретила секретарь — женщина за сорок, с гладким пучком и выправкой дежурной по этажу. По коридору второго этажа тянулись рамки с фотографиями: двенадцать сервисов, снятых с одного ракурса при одинаковом освещении. Я шёл вдоль этой галереи и думал, что примерно так вешают охотничьи трофеи. Двенадцать голов. Тринадцатая рамка в конце коридора висела пустой, и я очень постарался не принять это на свой счёт.