А в Маниле в этот час, в комнате над закрытым на ночь кафе, немолодой человек с внешностью школьного учителя закрыл переписку, снял очки и сказал сидевшему напротив племяннику единственную фразу, которую тот запомнил:
— Русский подтвердился. Клиент серьёзный, готовь чистый канал. И скажи Марвину, чтобы в четверг его люди не подходили к кварталу даже курить.
Глава 2
Герман Аркадьевич запел в четыре пятьдесят.
Он взял разбег из-под террасы, вывел первую ноту, прислушался к себе, остался доволен и выдал полную версию с повторами. Из соседних дворов ему ответили коллеги, и минут пять над бухтой шла перекличка, по сравнению с которой московский двор с сигнализациями показался бы залом филармонии.
— Гена, — глухо сказала Лера из-под подушки. — Купи у хозяйки этого солиста. Мы его съедим.
— Он нас переживёт. Такие голосовые связки просто так не отдают.
— Тогда купи мне беруши.
— Ты их выложила при взвешивании. Сказала — лишний вес.
Из-под подушки донеслось глухое ворчание на тему того, кто и что говорил при взвешивании, и через минуту сменилось ровным дыханием: досыпать Лера умела в любых акустических условиях. А я лежал и смотрел, как сквозь марлевый полог наливается рассветом окно. Спать не хотелось совсем, и это было новое, забытое «не хотелось» — без будильника внутри, без списка на день, прибитого к потолку над кроватью. Я встал, сварил в мятой джезве, найденной на кухне, кофе из пакета с надписью «Barako» и вышел с чашкой на террасу.
Бухта в этот час была перламутровой. Вода лежала гладко, без единой морщины, и в ней отражалось всё небо целиком, отчего мир на несколько минут стал двухэтажным. По этой глади далеко-далеко шла лодка с рыбаком, стоявшим в полный рост, и от неё расходился длинный ровный след, как от пальца по запотевшему стеклу. Кофе «Барако» оказался крепким и простым, с дымком. Герман Аркадьевич прохаживался по перилам дальнего края террасы и косился на меня одним глазом, как будто я задолжал ему за постой.
Такого утра у меня не было никогда — ни в одной из двух жизней.
* * *
На рынок в городок мы поехали к восьми, на трицикле — мотоцикле с коляской под жестяной крышей, представлявшем здесь весь общественный транспорт сразу. Водитель по имени Бонг гнал по грунтовке с лихостью, за которую в Серпухове у него бы отобрали права навсегда, и при этом успевал здороваться со всеми встречными, включая буйвола.
Рынок начинался с рыбных рядов, и ряды эти стоили дороги. На козлах, на льду, на пальмовых листьях лежал утренний улов во всей красе: тунцы с перламутровым отливом и хвостами, как серпы, полосатые каранксы, красные лутьяны, груды серебристой мелочи, кальмары, менявшие цвет прямо на прилавке, и крабы, связанные хитрым узлом, чтобы не разбежались. Торговки перекликались через ряд, зазывали, смеялись. Интерфейс мой развернулся было по служебной привычке и остался без работы: ауры вокруг стояли ровные, чистых открытых цветов, без городской ряби и двойного дна. Люди продавали рыбу, радовались утру, подтрунивали друг над другом. Читалось это, как детская книга с крупными буквами, и глаза мои, полгода щурившиеся на мелкий шрифт чужих намерений, отдыхали здесь по-настоящему.