— Аркадий, я не понимаю, почему ты решил, что в этом документе, есть какая-то ошибка, — сказал он. — Откуда у тебя такая информация?
Позвольте, я перечитаю! — Я выхватил бумагу из его рук и впился в текст. Читал, внимательно, по словам, стараясь не пропускать термины на латыни и велеречивые обороты, которым доктор был изрядно склонен. Итак, что же он хотел сказать этим «ежели поверенный грамотный»?
Внимательно, читай, внимательно!
Александр Сергеевич встал, махнул рукой и сказал:
— Аркадий, брось, мы и так уже почти уверены в том, что эту бумагу мы можем исключить. Во-первых, она написана поздним чиасом, а во-вторых, бумага эта, как ты сам, сказал…
— Подождите! — воскликнул я, и хлопнул по столу ладошкой, — Вот оно, Александр Сергеевич! Как мы могли не обратить внимание⁈ Смотрите сюда! — и я принялся водить пальцами по строчкам. — Вот здесь, вот здесь, вот здесь… Он, нигде, заметьте, нигде, ни в одном месте, не ссылается на свой журнал! Он пишет много терминов, много описаний, и в конце, вот тут, перед последним сложным, длинным предложением, пишет следующее: «Я могу быть точно так же твердо уверен в своих словах, как могу быть убежден в точности человеческой памяти».
Александр удивленно вскинул брови и снова забрал у меня выписку.
Перечитал еще раз. Вдумчиво и внимательно.
— Вот ведь прохвост, а! — с некоторым даже восторгом произнес он. — Подстелил-таки соломки!
— Это ненастоящая выписка, — усмехнулся я. — Доктор скормил Сычеву отписку. Ни словом не ссылается на свой журнал, который, как ни крути, первичный документ. Но если бы мы не обратили на это внимание, то суд мог ее и принять.
— Но ежели настоять на истребовании его журнала, то Лебедев сошлется на эту свою фразу насчет памяти, разведет руками и скажет, что память человеческая несовершенна, о чем он и сообщил в своей выписке, — Александр снова засмеялся и посмотрел на меня. — Как ты додумался до этого?
— Честно говоря, мне подсказали, — вздохнул я. — Сам я, признаться, был почти уверен, что доктор в сговоре с этими мошенниками.
— Кто подсказал? — требовательно спросил Александр.
— Один хороший человек, — уклончиво ответил я. Не то, чтобы я не доверял Александру. Просто это наше дело, которое сначала выглядело прямым и однозначным, поворачивалось то одним боком, то другим. И выкладывать все сведения мне не хотелось.
— Видать, действительно человек хороший, — вздохнул Александр, собирая в папку документы. — И главное, что эти сведения разбивают единственное твердое свидетельство противной стороны. И встреча с Кузнецовым таким образом видится мне чистой формальностью.
— Только будьте осторожнее, Александр Сергеевич, — сказал я. — Наши противники могут сообразить, что проигрывают. И… И что-нибудь предпринять.
— Обещаю поостеречься, — с некоторым легкомыслием ответил Александр и засобирался домой.
Когда я пришел ужинать, на кухне крутилась только Таська. Дворня уже поела и разбрелась по своим делам — кто к семье, кто на прогулку, кто в кабак. Даже Пелагея оставила свое царство. В чем-то даже непривычно было ее здесь не видеть.