— И что случилось дальше? — спросил я.
— Я, барин, в конюшне всё разумею, а там… пришел я в это, как его, здание-то, где деньгами швыряются. Биржа, говорят. Зашел — Боже упаси! Шум стоит, как на ярмарке в Полтаве, кричат, руками машут, но в загородке. Все в сюртуках, как тараканы шуршат, и всё чего-то пишут в книжечках.
Я к одному, степенному на вид: так, мол, и так, продать желаю. Он глянул на мою бумагу и как засмеется, да нехорошо так, сквозь зубы: «Ты, говорит, деревня, где репу сеял, этой бумагой? Это, говорит, не акция, а рвань коридорная». Я ему про Морозова, а он мне: «Твой Морозов, видать, сам эти бумажки в ватерклозете печатал и сушил на веревке. Проваливай, пока городового не кликнул!» Так я и ушел, барин. Ни денег, ни лошадей, ни уважения…
— Как выглядел этот ваш Морозов? — спросил я.
— Да как выглядел… обычно выглядел… — засомневался мужичок. — Усищи у него такие пышные, рыжие. И краля еще с ним была, на цыганку похожая. Зубами сверкала и наклонялась вот эдак… Тьфу, срамота сплошная!
Мужичок причмокнул. Потом снова вздохнул.
— Пойду я, — он понурил плечи. — Начнут меня вот эдак выспрашивать, допытаются, что я перед тем, как акции эти взять, в кабаке полугар глушил, так еще и из суда выгонят…
— Нет у нас такого закона, что разрешает пьяных обирать, — я снова придержал его за рукав. — Подадим-ка мы с вами прошение прокурору окружного суда. Ваш Морозов совершил деяние, предусмотренное статьей 1152 Уложения о наказаниях: подделка ценных бумаг российских компаний. Это каторжные работы или арестантские роты. А чтобы вам впредь наука была: лошадь меняют на вексель или на звонкую монету, но никак не на акции общества Урюпинской железной дороги, учрежденной вчера в трактире.
— И что, думаете выгорит дельце? — спросил мужичок.
— Ежели с Морозовым этим лицом к лицу встретитесь, опознать сможете? — вопросом на вопрос ответил я.
— Усы у него приметные, — проговорил он.
— А ежели наклеенные усы? — уточнил я.
— Виноват, барин… — он понурил плечи. — Я же все больше на кралю эту его пялился… Так что, не видать теперь мне прошения к прокурору?
— Отчего же? — я присел на крыльцо и положил на колени папку. — Улики у вас на руках имеются, лошадей у вас увели. Только подавать бумагу вам самому придется, я пока что по молодому делу не имею права поверенным выступать.
Я составил исковое заявление, тщательно переписав себе в заметки имя и адрес этого мужичка.
Иван Силыч Репейников, Рябиновая улица, дом с зеленым забором близ часовни.
Я приблизился к нашему закутку и услышал, как Сенька тихо переругивается с Витькой.
— … а чего бы он спрашивал за сестру-то? Он про енту кралю спрашивал! — возбужденно шептал Сенька.
— Тебя вообще не просили в дом соваться! — бурчал Витька. — А краля твоя — это ееная горничная!
— Да как же, горничная! — возмутился Сенька. — Руки как у барыни! А как зыркнет, так хоть стой, хоть падай!
— Ты Сенька, помалкивай лучше! — огрызнулся Федька. — Я тебе тогда еще сказал…
— О чем спорим? — спросил я.
— Да он опять… — начал Витька, но Сенька ткнул его в бок, и тот замолчал.