Толкнув тяжелую дверь, обитую войлоком для сохранения остатков тепла, я оказался в просторных гулких сенях. Пол здесь выложен старыми каменными плитами. Вдоль стен стоят две простые деревянные скамьи, крашенные охрой.
— Чего тебе? — раздался густой бас откуда-то сбоку. — В приемный покой не велено, у них обход!
Я оглянулся и увидел колоритного пожилого дядьку с длинными седыми усами, в неопределенного цвета сюртуке, на тысячу раз залатанном, и в огромных валенках с галошами.
— Мне нужно узнать о состоянии одного пациента, — сказал я.
— Всем нам что-то нужно… — философски заметил местный швейцар, охранник и регистратура в одном лице. Затем чиркнул «люциферчиком» об стену и раскурил «козью ножку». Добавив к густому больничному аромату еще и табачный дым пополам с серой.
— Его привезли ночью, без сознания, — продолжил я. — Прилично одетый мужчина средних лет. Дворник и городовой доставили.
— Надо же, важный какой, — сторож выдохнул густой клуб дыма. — Прямо будто какого графа инкогнито к нам занесло…
— К нему еще кто-то приходил? — быстро спросил я.
— А ты голос-то не повышай, не на Базарной, — погрозил мне пальцем сторож.
— Извините, — тут же принял правила игры я. — Бежал просто, волновался. Где он лежит? Можно его увидеть?
И я аккуратно положил на скамью гривенник.
Взгляд сторожа разом подобрел.
— Да ты бы не спешил пока, малец, — сказал он. — Там сейчас и без тебя народу хватает.
— А кто у него? — спросил я.
— И фельдшер тама, и надзиратель околоточный, и следователь судебный с помощником, — дымя самокруткой, перечислил сторож.
— Когда полицейские появились? — спросил я.
— Так с ранья же, — ответил сторож. — Это доктор наш молодой всех взбаламутил. Ночью осмотрел того, ну, в пальте который. И начал шум наводить. Мол, перегар какой-то неправильный, напали на него, дескать. Так Федор Игнатьич, надзиратель наш околоточный, рядом тута живет. А у него, вишь ты, кум его гостил, следователь судейский. И вот они всей оравой, вишь ты, в палату вытрезвительную и завалились. И спорят так, что даже здесь слышно! Вон, ты сам-то послушай!
Я прислушался. Звуков в больнице было и без того много. Хриплый кашляющий кашель, стоны, шаркающие шаги, металлический лязг. И в эту тоскливую симфонию действительно вмешивалось несколько голосов на повышенных оборотах.
— Тогда мне тем более надо к нему! — сказал я. — В какой он палате?
— В четвертой, — махнул рукой сторож. — На голоса иди, не ошибешься!
Я открыл еще одну дверь и оказался в темном коридоре, освещенном неярким светом керосинок. Воздух был спертый, густой и тяжелый настолько, что у меня закружилась голова и инстинктивно захотелось натянуть на лицо повязку. Стены наполовину зеленые, а выше побеленные. Но сейчас побелка изрядно облупилась, покрылась темными пятнами — копоть, протекшая крыша, плесень. Стараясь не дышать, я прошел до палаты с жестяной цифрой четыре. Из приоткрытой двери которой доносились громкие голоса.
— … запах алкоголя — наружный, говорю вам, из ротовой полости! — этот голос звучал уже слегка истерично, почти мальчишеский. — Без характерного пропитывания выдыхаемого воздуха из лёгких!