И тут я не смог подавить смешок. Я вовсе не над горячностью парня смеялся, и даже не над абсурдной ситуацией, когда очень серьезный разговор ведется не в кабинете, а под кое-как сколоченной сценой в балагане. Под прикрытием потрепанной рогожки. И еще над узнаванием. Как же знакомо! Когда ты идешь осторожно, продумывая каждый шаг, читая между строк документы, стянутый множеством правил и ограничений. И сыскарь, не стесняющийся переть напролом и строить смелые версии.
— Я разве что-то смешное сказал? — обиделся Митяй, и снова стало заметно, что лет-то ему совсем еще немного.
— Нет, — я покачал головой. — Я про свое.
— Так расскажешь, кому твой Полотно хвост прищемил? — прищурился Митяй.
— Прости, но пока не могу, — я покачал головой. Даже немного с сожалением. Потому что он копал в том же направлении и пришел к очень близким выводам. Тем самым, на которые взрослые и многоопытные товарищи предпочли закрыть глаза, чтобы «зря ноги не бить».
Открытой лицо Митяя потемнело.
— Значит ты тоже считаешь, что это нападение можно в нужник спустить, да? — он крепко сжал зубы, на скулах заходили желваки. — Я-то думал, что тебе не все равно, что ты тоже хочешь… А, да что с тобой говорить…
Митяй сделал движение, чтобы выбраться из-под сцены.
— Стой, — я придержал его за плечо. — Ты меня не дослушал.
— Ну, — буркнул Митяй, глянув на меня исподлобья.
Я еще раз всмотрелся в его лицо. Нет, не играет. Такое обостренное чувство справедливости, помноженное на юношеский максимализм вот так запросто не сыграешь.
— Пока не могу, — сказал я и снова покачал головой. — Дай мне еще два дня.
— Тогда все расследование протухнет, — усмехнулся он. — За два дня любые улики можно замести.
— А если ты прямо сейчас в это дело вломишься, то раньше времени преступников спугнешь, — сказал я.
— Так и думал, что ты что-то знаешь! — глаза Митяя снова заблестели. — Я, брат, нюхом чую таких как ты. Тоже ведь вцепился, как клещук. И у этого твоего Аполлоновича как кость в горле торчишь, да?
Я молча усмехнулся.
— Да я и сам такой, — хмыкнул он. — И Герман Петрович от меня белугой воет. А отделаться не может, потому что дядька мой меня к нему приставил и приказал уму-разуму научить. Что хитро смотришь? Племяш я исправнику нашему, Афанасию Никитичу. Сестры его непутевой байстрюк. Так-то…
Мне снова захотелось засмеяться. Да уж, встретились два одиночества.
— Вот что, Митяй, — сказал я. — Говорить я сейчас и правда не могу. Но через два дня смогу.
— А как же эта твоя статья? — иронично хмыкнул он. — После суда ваш брат разве не должен тоже помалкивать?
— Все верно, — кивнул я и не стал продолжать. — Где мне тебя искать?
— Так на Рябиновой же, — пожал плечами Митяй. — Не знаешь, где исправник наш живет? Над флюгером его весь город потешается, — он вздохнул. — Лицемерие одно сплошное. Как в лицо, так лебезят и мелким бесом рассыпаются, мол шедевр, Афанасий Никитич. А как мимо проходит, так «Срамоту какую на крышу повесил, смех, да и только…»
— Поболтал бы я еще с тобой, да пора мне, — сказал я. — Найду тебя через два дня.